Мой брат застрелил моих родителей…
Его разыскивает полиция…
Я его предал…
Вся эта история – как произведение Юккера. Каждый гвоздь повернут в другую сторону, и можно увидеть спираль, только когда смотришь на все гвозди одновременно. У Дэвида как камень с души свалился, когда Шона не стала его расспрашивать.
– Вы понимаете, что я вообще-то должна уведомить полицию? – спрашивает доктор Эсслер. Ее темно-карие глаза – точно старые отполированные камешки для игры в косточки.
Дэвид раздраженно хмурится. Глядя на него поверх очков в красной оправе, Ирена откладывает папку с ксерокопиями в сторону.
– Откуда это у вас?
Дэвид вздыхает.
– Я же вам говорил, сложная ситуация.
Она смотрит на него, восседая за антикварным письменным столом. В точности как тогда. Только кресло тогда было еще больше. А ее волосы были не седыми, а просто светлыми. И очки ей были не нужны. Впрочем, когда речь заходит о человеческом характере, очки ей и сейчас не нужны.
– Почему вы пришли с этим ко мне?
– Потому что я в этом не разбираюсь, мне нужно…
– Нет-нет, – отмахивается она. – Я спрашиваю, почему вы пришли с этим именно ко мне?
– Вы единственный психолог, которого я знаю. И я вам доверяю.
– То, что я провела с вами несколько сеансов психотерапии, когда вы были еще ребенком, не означает, что я не стану учитывать права вашего брата. – Она сурово смотрит на Дэвида, взгляд – как заледеневшая земля.
Он отворачивается.
– Я думал, вы единственная, кто поймет, как это для меня важно.
Низенькая худощавая старушка кажется еще меньше в этом огромном кресле.
– Вы украли историю болезни?
– Нет, – честно отвечает Дэвид.
И все же у него такое чувство, будто стрелка воображаемого детектора лжи вот-вот дрогнет, доказывая, что он говорит неправду. Как можно отвечать честно и при этом так ужасно себя чувствовать? Он надеется, что Ирена больше не будет его расспрашивать.
– Ваш брат знает, что у вас его история болезни?
Дэвид качает головой.
– И что, по-вашему, я должна теперь делать? Речь идет об уголовном преступлении в классическом смысле. Я обязана уведомить полицию.
– Все это случилось тридцать лет назад.
– Убийство – это преступление, к которому не применим срок давности.
Дэвид опускает голову и проводит кончиками пальцев по резному узору на фризе стола. Там изображены какие-то олени, кабаны, зайцы. Письменный стол охотника. Вернее, охотницы. Он сожалеет о том, что пришел сюда. И все же не может сдержаться и не задать вертящийся на языке вопрос:
– Как вы считаете, это Габриэль его убил? Я имею в виду, он же тогда был еще ребенком.
– Я не уверена, следует ли мне высказывать свою точку зрения по этому поводу.
– А если бы вам… все-таки пришлось высказаться?
Доктор Эсслер вздыхает.
– Дэвид, честно говоря, мне не хочется ввязываться в эту вашу историю, о чем бы там ни шла речь.
– Но?..
– Разве вы услышали в моих словах какой-то намек на «но»?
Дэвид смотрит на ее руки, и Ирена тут же прекращает теребить пальцы правой руки и скрещивает руки на груди. Она щурится и смотрит на Дэвида, будто играет в покер и ждет очередную карту. Дэвид молчит, наслаждаясь тем, что пусть и на мгновение, но расстановка сил в комнате переменилась.
– Кроме того, – продолжает доктор Эсслер, – есть и другая проблема. Я, в конце концов, знакома с этим коллегой из «Конрадсхее». Да, это шапочное знакомство, но все же…
– Вы хотите сказать, – медленно произносит Дэвид, – что доктор Дресслер использовал неподходящий вид терапии?
Доктор Эсслер качает головой. Ее бледные губы очерчены резче, чем прежде, и в то же время врач почему-то кажется Дэвиду хрупкой. Как летучая мышь.
– Почему вы решили, что ваш брат убил родителей?
Дэвид смотрит на филигранно вырезанные рога оленя.
– Вы расскажете об этом разговоре полиции? Я имею в виду, разве вы не обязаны соблюдать профессиональную тайну?
Доктор Эсслер проницательно смотрит на него.
– Скажем так, тут речь идет о пограничном случае. Если вы будете откровенны, я готова вас выслушать.
– И вы не передадите содержание этого разговора полиции?
– Не передам.
Дэвид вздыхает.
– Его зовут Сарков. Юрий Сарков. Это он отдал мне историю болезни Габриэля. Он начальник Габриэля. Или был им. Очевидно, Сарков очень давно знаком с моим братом. И пару дней назад этот Сарков пришел ко мне и заявил, мол, Габриэль убил наших родителей.