Кейт закрывает лицо руками и тяжело дышит, когда думает о том, что ей делать дальше после утреннего визита Руби и слов, что она свободна. Кейт не хочет быть свободной. Кейт хочет быть успешной, чего бы ей это не стоило.
В дверь стучат, и, когда она подходит и открывает её, за ней обнаруживаются четыре мексиканские богини смерти, которые кричат вместе:
- Сладость или гадость?
Она смотрит на них, с трудом узнавая сквозь грим, и, глядя в шоколадно-карие глаза Эмбер Олдрич, принимает решение, и уверенно отвечает, не отводя взгляда. После её ответа Эмбер прищуривается, и кивает, уводя своих подруг в другую комнату.
"Гадость".
Самайн набирает обороты, но люди слишком слабы, чтобы отмечать его достойно с демонами ада и мёртвыми, которые в эту единственную ночь выбираются из своего логова и расхаживают среди смертных славно живые. Они пробираются в людские жилища, прокрадываются в их сны, причиняя всю ту боль, которую заслуживают те, кто ещё не покинул этот мир.
Амелия гонит неприятные, липкие воспоминания о собственном страхе, о мужестве, что потребовалось ей для того, чтобы постучать в дверь комнаты 196, и, услышав смолкший хохот и разрешение войти, выдать всё, с чем сестра тренировала её последние несколько дней, безжалостно указывая на страхи, на дрожащий тон, на недостаточную уверенность. Лия заставляла проговаривать этот текст сотни раз, пока он не начал вязнуть в зубах и каждое слово не стало неотделимым и от следующего и от предыдущего. Амелия сама её попросила, мотивируя тем, что она не хочет, чтобы ей не поверили, а сестра придумала иное желание, и, отчасти, это правда. Отчасти - нет, но с Лией можно и не раскрывать всех мотивов. Младшей никогда не нужны были слова, чтобы понять что происходит с ней или чем заняты все мысли, хотя ни единого раза она не пользовалась этим во благо. Засиживаясь в библиотеке допоздна, снова и снова повторяя один и тот же небольшой текст, лишь бы Лия признала, что её сестра 'сносно выглядит и складно врёт' - невероятная похвала.
Влезть в шкуру Лии дело не из лёгких. но после тренировок, Амелия чувствовала себя куда уверенней чем раньше.
- Что ж, кажется, самое время поставить вас на место, дорогуши, - усмехалась она, глядя на то, как вытягиваются лица всех присутствующих в комнате отдыха, куда зашла без спроса и села в кресло, закинув ногу на ногу. - Вам давно никто не преподавал урок и я не собираюсь быть тем, кто сделает это. Всё, что я хочу - это чтобы вы отстали от моей кузины...
- Сводной, - заметила младшая девочка с косичками.
- Это не имеет значения, дорогуша, - Амелия опасно прищурилась так, как сделала бы сестра, - важно то, что ни одна из вас не тронет её, её подругу...как её?
Она заучено прищёлкивала пальцами, словно пытаясь выловить имя у себя в голове.
- Ах да, Кейт. И даже Энди - никого из них троих.
- Любопытно услышать, что ты хочешь предложить нам взамен, - ухмыльнулась Куинси.
- Или чем собираешься угрожать, - согласилась с ней Уэйнрайт, жмурясь как довольная кошка.
- Я собираюсь вас предупредить, - пожала плечами Амелия и в её пальцах, словно из ниоткуда появляется сложенный в четыре раза лист.
Этот фокус почему-то был обязательным, Лия заставила её тренироваться с подкладом так, словно если шабаш увидит откуда именно она достала лист зависел успех всего дела, и Амелия не исключала, что это было просто очередное развлечение для её сестры.
Копия шлёпается о столешницу, скользя по гладкой поверхности к самому краю, но не сваливаясь с него. Первой в лист вчитывается Тиффани и мрачнеет. Видя это выражение лица, Уэйнрайт заглядывает в содержимое через её плечо и переводит внимательно взгляд с бумаги на Амелию.
- Откуда у тебя это?
- Не в моих правах разглашать свои источники, - снисхождение вышло даже убедительней чем на репетиции, - но вам не стоит надеяться, что это всё, что у меня есть, и если вы не оставите эту троицу в покое, мне придётся разгласить немного больше. Или много - кто знает?
Куинси лишь глянула на Мэг и одним взглядом остановила Руби, готовую кинуться на ту, кто посмела им угрожать. О том, что в этот момент у Амелии затряслись поджилки, а сама она чувствовала себя как на грани обморока, но всё закончилось. Закончилось, несмотря на то, что её требования согласились удовлетворить. 'Пока согласились' едко выплюнула Меган напоследок.
Амелия не знает об этом свойстве Самайна, и позволяет, наконец, себе заснуть, но она будет подозревать, когда поутру откроет глаза. Сейчас же, отдавшись целиком и полностью во власть ночных грёз после трудного дня, когда, собрав всё своё мужество она выполнила свой долг перед Лией.
Целый мир принимает её, измученную непривычной для себя ролью. Мир, который мог бы быть реальным. Мир, который никогда не станет настоящим. Разрушенный ею до самого основания.
Она вертится на кровати, пока видит славный сон, и не знает, что будет рыдать до истерики поутру, заперевшись в душе, чтобы никто не слышал её всхлипов за шумом воды. Она будет вспоминать его в другие ночи, когда бессонница будет мучить её, подсовывая самые яркие картины из этого сна.
Во сне, она сидит в столовой со своей семьёй. Во сне её мать улыбается так мягко, как никогда прежде не улыбалась ни одной из своих дочерей, приберегая это чувство для вереницы мужчин, каждому из которых она давала шанс стать новым "мистером Фрейзер". Во сне, мать нежна и внимательна к ним. Амелия сидит напротив неё, когда слышит справа голос Лии. Утром, она вспомнит, что Лия всегда предпочитает занимать место по другую сторону, самой устраиваясь во главе стола, а мать почти никогда не спускается в столовую, если дочери там.
Амелия оборачивается, и смотрит на сестру. У Лии на лице необычное выражение тревоги и мягкости, которое она не видела никогда в исполнении младшей. Но это не главное. И не столь важен её взгляд без тени тех чувств, что она привыкла видеть в тёмно-зелёных глазах. Важно то, что её правая щека девственно чиста - ни следа от уродливого ожога. Кожа нежная и мягкая, немного подведённая румянами, но ничего из того, что она привыкла видеть.
Гостиную заливает солнечный свет и Амелия чувствует небывалое умиротворение находясь там, в своём идеальном мире. В мире, в который она никогда больше не сможет вернуться.
Ночь всех святых - жестокий праздник.
Беспощадный.
Середина Хэллоуина, и Уильям Кастра тоже спит. Его сон не имеет ничего общего ни с отцом, воспоминание о котором омрачено тем, самым последним разом, когда маленький Уилл нашёл его в петле, ни с расследованием причин, приведших единственного близкого человека Уилла к такому постыдному решению. Расследованию, где уже как минимум двое мёртвых людей, и которые, по мнению самого Уилла связаны, хотя куда логично решить что все они навестят его именно в эту ночь во сне.
Но никто из покойников не тревожит снов Уильяма Кастра. Во сне пустынно, и он, чувствуя себя под одеялом, словно лежит под толстым слоем мёрзлой земли, одинокий, забытый и покинутый всеми, согласился бы на любую компанию из живых или мёртвых.
Уилл спит спокойно, его сердце не скачет быстро, не выпрыгивает из груди, а пальцы не шарят по тонкому флисовому пододеяльнику, пытаясь сбросить ношу. Мертвецы спят спокойно, а Уилл уверен - на самом деле весь этот мир всего лишь выдумка. На самом деле он давно умер. Умер на узкой койке больничного крыла в сиротском приюте. Умер в холодной подворотне, забитый насмерть одной из банд, на чью территорию ему не посчастливилось зайти. Умер тогда, в университете, когда первый приступ астмы застал его врасплох.
Умер. Раз и навсегда. Словно его нет. Словно его никогда и не было.
Уже смирившийся со своей участью, утонувший в покое, не ведомом живым, внезапно Уилл чувствует мягкое прикосновение тёплой руки к своей. Тонкость пальцев и хрупкость запястий по его, грубыми и несколько мозолистыми ладонями не оставляет сомнений в том, что эти руки - девичьи.