Ю. Трубачев.
Рахимов зачитал нам проект Указа «О дне памяти», который вскоре должен подписать первый
секретарь ЦК КПТ С. Ниязов. Речь в нем шла о ведущихся с незапамятных времен на территории
Средней Азии боевых действиях с участием русских войск. Конкретно называлось одно сражение
– взятие генералом Скобелевым крепости Геок-Тепе. Вот и учреждается день памяти погибших в
том сражении.
Позволю себе небольшое отступление. Сколько я ни жил в республике, часть интеллигенции в
кулуарах дебатировала вопрос: туркмены к России были присоединены насильно или вошли в ее
состав добровольно? Проблема – архиважная, особенно для малочисленного народа, живущего в
составе федерации. Так каков же ответ? Он в том, что правы и те, и другие. Ибо туркмены еще в
недавнем прошлом – разношерстные племена, проводящие, так сказать, собственную, не
согласованную друг с другом, политику. Те же йомуды, к примеру, просили царя взять их под свое
крыло на страх иранскому шаху, замучившему своими набегами. Племя же текинцев стояло
насмерть в крепости Геок-Тепе. Однако на факты радикалы закрывали глаза, требуя немедленной
исторической сатисфакции. Ответом на эти требования и должен был стать вышеупомянутый
указ. Такая вот краткая предыстория вопроса.
Споры в кабинете секретаря ЦК сразу же возникли по двум нюансам проекта. Первый, почему в
«День памяти» упоминается только геоктепинское сражение? Но тут как раз все было ясно: Сапармурат Ниязов – текинец, вот и возносит своих. Мы с Трубачевым отделались общими
репликами: какое дело нам, инородцам, до межплеменных распрей? Решили рекомендовать
первому секретарю внести в проект соответствующую поправку, дабы не обойти другие племена, также мужественно сражавшиеся против царских войск.
Второй нюанс – стоит ли оставлять в тексте фразу «явилась… следствием политики РУССКИХ
ЗАХВАТЧИКОВ»? Лично мне было ясно, как божий день: несмотря на то, что в указе будет идти
речь о прошлом, «русскими захватчиками» тут же станем мы, все инородцы многонациональной
республики. Об этом и сказал, осторожно выбирая фразы, дабы не обвинили в великодержавном
шовинизме. Меня поддержали даже туркмены, особенно те, кому было за 70. Они помнили
тридцатые и то, кто тогда нес народу зло, а кто – благо.
Только вернулся в редакцию, как мне по внутреннему звонит ответственный секретарь: номер
придется задержать, только что Туркменинформ заявил литерный материал, слава богу, небольшой – меньше двух страниц. Еще минут через сорок она зашел ко мне в кабинет с
телетайпной лентой в руках. По виду понял – что-то очень важное. Читаю и глазам не верю: это
Указ, уже подписанный Ниязовым. Так вот, в нем первый нюанс учли. Дабы не обострять
отношения между племенами. Определение же «русские завоеватели» оставили. Видимо, конфликт между титульной нацией и инородцами высшее руководство республики волновал мало.
Впрочем, не исключаю, кому-то он был и на руку.
Вечером, осуждая указ дома с супругой, решили однозначно: нужно уезжать!
***
Уже следующий день подтвердил правильность нашего вывода. Один из сотрудников
Гостелерадио ТССР (член КПСС, высшее образование) так прокомментировал в коридоре только
что прочитанный указ: «Русские солдаты поднимали наших детей на штыки, теперь сделаем то же
самое с вашими».
***
Чтобы получить права на вождение автомобиля, нужно представить справку о том. Что ты не
наркоман и не алкоголик. В диспансер за оной обратились я, моя супруга и инструктор ЦК КПТ
Михаил П. Прибыть за документами нам сказали через три дня. Однако товарищ отлучиться с
работы в указанное число не мог и попросил, предварительно связавшись с главврачом, чтобы его
«бумагу» забрали мы.
Пока ждали в очереди, я обратил внимание на чистые бланки, лежащие на столе. И прихватил
один. На работе его заполнил, поставив все данные Михаила Переплеснина. И вписал вердикт:
«Употребляет наркотические вещества». Наслюнявив, поставил печать профсоюзной организации
«Туркменской искры» не стал ждать появления (он по дороге домой пообещал заскочить и забрать
справку) кандидата в водители.
Вот и он. Еще раз здороваемся, обмениваемся новостями.
– Давай справку, я тороплюсь! – говорит, наконец, Михаил.
Достаю из нагрудного кармана три аккуратно свернутые бумаги. И начинаю выбирать его.
– Вот, бери! – протягиваю. – С тебя магарыч.
Михаил берет справку и начинает ее читать. Я в это время также внимательно, словно до этого
времени не было, изучаю свою. Однако боковым зрением вижу, как у инструктора ЦК начинает
лезть глаза на лоб.
– Они что там… совсем охерели?! (Трам-та-ра-ра-рам!).
– Что случилось? – «искренне» удивляюсь я.
– Да, б…, посмотри, что написали!
Внимательно читаю. И, глядя в глаза, спрашиваю доверительно:
– Вряд ли они могли допустить такую ошибку. Да еще в отношении работника ЦК. Может, все-
таки что-то было, а Миш? Мне-то ты вправе довериться. Заодно вместе что-нибудь придумаем.
Ведь права – еще полбеды. Куда хуже, если еще и с работы вылетишь!
Михаил кипятится, аж брызги изо рта, словно из чайника без свистка, летят. И уже грозится всех
поставить на уши. Я «проявляю благоразумие»:
– А может, хрен с ними, с правами?
– С какой стати?
– Ну, ты поднимаешь шум, а врачи, обидевшись, не пожелают признавать ошибку. Наоборот, будут упорствовать в своем первоначальном вердикте. Как ты докажешь, что это не так. И кому
поверят: государственному человеку или… наркоману? А обстановка в республике по отношению
к русским – сам знаешь какая.
Внимать моим рассуждениям Михаил не стал. Более того, позвонив и отменив какую-то встречу, настрополился ехать в диспансер. Я вызвал служебную машину и изъявил желание составить ему
компанию. Без малого полчаса пути, пока мы катили по городу, в салоне не прекращались
возмущенные возгласы Михаила, перемежаемые моими поддакиваниями. Лишь когда до
диспансера оставалась сотня метров, я вытащил из кармана настоящую справку и признался в
розыгрыше.
Можете не сомневаться: и всю дорогу назад в салоне стоял все тот же ор. Только уже не
перемежаемый моими поддакиваниями.
***
Оптимистичная индийская мудрость гласит: «Смерть не уничтожает человека, она только делает
его невидимым».
Трагизм же ситуации в том, что для самого себя – тоже.
***
Очередные цэковские посиделки в узком кругу: к первому секретарю С. Ниязову приглашены
шесть главных редакторов ведущих изданий республики (поскольку мой уже несколько месяцев
как в больнице, «Туркменскую искру» представляю я). Единственный пункт совещания – что
делать с оппозицией? Которая, по словам Сапармурата Атаевича, обнаглела до того, что не только
провела несколько митингов, но и пробилась со своими идеями на страницы печатных изданий, руководство которых не проявило (в этой части больше всех досталось «Агитатору
Туркменистана»).
Первый секретарь настаивал, чтобы в газетах и журналах фамилии оппозиционеров не появлялись
ни под каким соусом. Присутствующие молча кивали головами. Мне же позиция С. Ниязова
казалась совершенно неправильной, особенно в духе курса Горбачева на гласность. Я об этом и
заявил вслух.
Хозяин кабинета словно не слышит. И продолжает курс на «не пущать».
Я смягчаю свою позицию и говорю:
– Давайте, в таком случае, давать две точки зрения. Под любой статьей оппозиционной