Мэйдлин моргает, изо всех сил стараясь сохранить самообладание. Крепкая девчонка. Сильнее своей сестры в менее очевидных вещах.
— Ешь, — приказываю.
Беру бутерброд и откусываю большой кусок. Она не делает того же, а вместо этого наблюдает, пока я не доем.
— По рукам, — бормочет она, словно за время, пока я ел, пришла к выводу, что я — ее единственный вариант.
Будь мы оба прокляты.
— Хорошо, что у меня нет аллергии на арахис, — тихо говорит она, берет половину бутерброда и начинает есть.
Мы едим в тишине: она, наверное, думает о Кайли, а я — о ней.
Беру бутылку и пью, замечая, как напряжено ее тело. В крепко сжатых челюстях читается смирение. Хочется расстегнуть две крошечные пуговки на чопорном воротничке и сорвать с нее майку. Вместо этого протягиваю ей виски. — Допивай.
Она хмурится, открывает рот, чтобы возразить, но передумывает.
— Есть идеи, куда ее могли увезти? — спрашивает она спустя несколько минут, когда алкоголь начинает действовать.
— Пока нет. Скоро будут. Я занимаюсь выслеживанием людей.
— И убиваешь их.
— Среди прочего.
Она с отвращением морщит нос. Не знаю почему, но мне не нравится эта ее реакция. — Ножами?
— Среди прочего.
Она прикусывает губу, а потом спрашивает: — Это ты убил тех людей на заправке?
Черт возьми. Хочется солгать. Сказать «нет», что я не такой. Вместо этого небрежно пожимаю плечами, будто меня не задевает жесткость ее взгляда.
Она встает со стула. Уходит от меня.
— Что бы ты обо мне ни думала, пойми: мне не доставляет удовольствия причинять тебе боль, — бормочу.
Она пристально смотрит на меня. Не понимаю, почему мне захотелось этим поделиться. Открыться настолько, чтобы она увидела мою мягкую, слабую, почти мертвую сторону. Хуже всего, что я жажду ее прощения, ее сострадания, ее светлой веры.
Ее любви. Ну и черт с тобой.
Не могу отвести от нее взгляд. Не могу, черт возьми, дышать. И жду… жду… жду, пока мои слова отразятся в ее умной, аналитической голове, и жду… жду… жду, когда она скажет мне убираться к чертовой матери.
— Неужели все между нами было ложью? —Бам.
— Неужели я была для тебя лишь способом добраться до моей сестры? Кем-то, кого можно использовать? Средством для достижения цели? — Бам. Бам. Бам.
Я вскакиваю на ноги.
Она стоит на месте, расправив плечи, глаза широко раскрыты.
— Не надо. — Не проси меня сказать это. Тебе будет только больнее. У меня еще есть чертова работа. Я даю твоей сестре шанс сбежать. Выполняю обещание, данное Джексону, а теперь и тебе.
Подойдя ближе, она кладет руку мне на грудь. — Я прощаю тебя.
Ну, черт возьми. Закрываю глаза. Чувствую, как сердце бешено колотится, пытаясь вырваться наружу.
— На этот раз я прощаю тебя. Но если ты снова будешь угрожать моей сестре, я возненавижу тебя навсегда.
Глава 27
ДЕКЛАН
Встаю, и она отступает на шаг. Игнорирую ее удивление, игнорирую тяжесть в груди, обхожу ее и направляюсь к кухонной стойке, где оставил банку. Откручиваю крышку, ставлю на стол. Возвращаюсь и, оказавшись перед ней, опускаю палец в банку, затем наклоняюсь и ставлю ее на стол позади нее.
— Раздевайся.
— Что ты собираешься делать?
— Хочу попробовать тебя на вкус.
Она колеблется. Такая недоверчивая. Такая противоречивая. Это я сделал ее такой. Смотрю, как она прикусывает губу, взвешивая мои слова. Хочу приказать ей прыгнуть, раздеться и взобраться на стол. Подчиниться, как обещала. Но в глубине души я не буду удовлетворен, если она не сделает первый шаг сама. Захочет ли она этого теперь, когда лучше понимает, кто я? Чем зарабатываю? Что я совершил?
Нежно беру ее за руку, притягиваю к себе. — Я собираюсь облизать твои губы. Твою грудь. Все тело. А потом трахну так, что ты никогда не забудешь.
— Я не должна этого хотеть, — шепчет она хрипло.
— Нет. А я должен оставить тебя в покое. Но… не могу.
Жду хоть малейшего знака согласия. Что она хочет этого так же сильно, как я, и забудет, кто я и что сделал. Забудет, что мне нельзя доверять.
— Деклан… — бормочет она.
Нет. Ее ответ отрицательный. Может, она и простила, но не хочет меня. Отпускаю ее руку, подношу палец к губам.
Она быстро движется, обхватывает мое запястье обеими руками, не дает мне стереть языком пятнышко арахисового масла с пальца. Прижимает мою руку вниз своим весом.
И я почти теряю рассудок, когда она берет мой палец в рот так глубоко, что чувствую, как ее губы плотно обхватывают сустав, и медленно, чертовски медленно тянет мое запястье на себя, скользя губами по пальцу, пока не слизывает масло до кончика.
— Мэйдлин.
Она отступает на шаг и начинает расстегивать блузку. Я ничего не могу сделать, кроме как смотреть. Она стягивает шорты, и они падают к ее ногам.
Изо всех сил стараюсь сохранить спокойствие, когда вижу кружевной бюстгальтер с оборками и трусики в тон. Доказательство того, насколько она чертовски невинна. Насколько чертовски прекрасна. Насколько она моя.
Та, кого я сделаю своей.
— Скажи, чего хочешь.
Если это не вопрос века. Требуются все силы, чтобы не ответить ей. Я веду чужую войну, и эмоции мешают принимать решения. Близость. Вот чего она хочет? Одно из двух слов, давно отсутствующих в моем лексиконе. Да, о другом я даже не позволю себе думать.
Иисус. Хватит разговоров. Хватит этих дурацких мыслей.
Подхватываю ее под бедра и опускаю на кухонный стол. Тарелка дребезжит, сливаясь с ее удивленным вздохом. Хватаю банку с арахисовым маслом. — Держи, — хрипло приказываю.
Дрожащими руками она берет банку.
Опускаю палец в масло, намазываю и протягиваю ей. — Пососи.
Она открывает рот, и я кормлю ее с пальца. Она смотрит мне в глаза, обхватывает мой палец губами и с громким причмокиванием высасывает его дочиста. Никогда не видел ничего более эротичного. И это от женщины, которую трахал только один мужчина — я.
Мой член твердеет. В груди что-то грохочет, будто товарный поезд пытается пробить стену.
Кладу ее на стол, опускаюсь рядом. Прикусываю ткань лифчика, срываю его с груди и беру сосок в рот. Нащупываю ее пальцами, освобождаю другую грудь. Слегка пощипываю затвердевший сосок, пока губы скользят по другому.
Она выгибается навстречу.
Обхватив себя свободной рукой, нахожу банку, засовываю пальцы глубоко внутрь. Но не могу заставить себя перестать ласкать ее сосок, не желая отпускать то, что делает меня твердым как камень, а ее — дикой подо мной.
— Начинаю думать, что могу кончить от одних только прикосновений к моей груди.
Мои губы прижимаются к ее нежной коже.
Она гладит меня по щеке за секунду до того, как я срываю с нее бюстгальтер и набрасываюсь на нее. Легко щипаю. Сильно сосу. Сжимаю грудь, облизываю языком. Хочу, чтобы она кончила так сильно, что перед глазами у нее запляшут звезды.
Скоро, детка. Скоро.
Она стонет, и я поднимаю голову. Замечаю, как от возбуждения ее кожа розовеет. Пальцами размазываю арахисовое масло по груди, между грудей, ниже по животу. Покрываю ее тело глазурью, как один из ее кексов.
— Ты самая красивая из всех, кого я видел, — бормочу, а затем, чтобы не наговорить лишнего, прижимаюсь губами к влажной коже, нежно целую ключицу. Провожу языком по верхней части груди, следуя проложенному пути, спускаюсь между грудей и останавливаюсь у пупка. Но не останавливаюсь. Продолжаю скользить языком вниз, пока не упираюсь в эластичную кромку ее белых кружевных трусиков.
— О… — слышу ее голос, полный предвкушения… и желания.
Приходится приложить все силы, чтобы не сорвать с нее трусики и не трахнуть безжалостно языком. Но я хочу войти в нее, и поскорее.
Поднимаю ее со стола. — Держись крепче.