Скорее нет. Нижнее бельё на месте. Верёвка рвётся.
— Можешь сесть? Я принесу одежду. Ты серьёзно ранена, но нам нужно убираться, пока он не вернулся.
Лусиана с трудом поднимается, её лицо искажено гримасой боли. — Их было… несколько, — выдыхает она, пока я осторожно натягиваю на неё длинный свободный сарафан. — Трое. Нет, четверо. Двое резали по очереди. Третий всё время говорил им остановиться, что это должно быть просто предупреждением. — Голос дрожит, у меня перехватывает дыхание. — Четвёртый пришёл позже. Не говорил ничего, не участвовал. Но он так напугал остальных, что они прекратили. Он всё время стоял в дверях. Я не могла его как следует разглядеть.
Четверо. О боже.
— Тс-с-с, давай соберём нужное и уйдём. Думаешь, сможешь идти?
— Я выползу, если придётся.
Несмотря на храбрый тон, её лицо снова искажается от боли, когда она встаёт. Бросаюсь к комоду, начинаю выдёргивать одежду. Ей нужны туфли, штаны, ещё что-то… Дрожащими руками хватаю всё подряд, лишь бы прикрыть её и уйти. Быстро.
— Ты вызвала полицию?
Замираю. Чёрт. Вот чёрт. Стоит ли рисковать и не звать полицию, или сделать то, что правильно для подруги и для того мёртвого парня в соседней комнате? — Нет, я…
— Хорошо. Никакой полиции.
Сжимаю в руке ткань. — Почему? — спрашиваю с облегчением, чувствуя себя лицемеркой.
— Сначала я должна сама во всём разобраться.
— Хорошо.
— Меня предупреждали, чтобы я не возвращалась домой. Меня изгнали те, кого я люблю. И когда я наконец нахожу способ вернуться… наконец приношу пользу… происходит это.
— Ты же не думаешь, что это твоя вина? Эти люди тебя искалечили.
— Я знаю только, что они были в масках, почти не говорили и делали всё очень… деловито. Люди, нанятые для работы… для предупреждения. Если бы не тот человек в дверях, я бы истекла кровью. Она бросает взгляд на то, что осталось от бармена, и на её лице отражается ужас, когда она понимает его судьбу. — Он мёртв, да?
Поднеси зеркало — увижу то же выражение. Встряхиваю головой, пытаясь собраться. Пока Лусиана медленно одевается, бегаю по комнате, хватая наши паспорта. Чтобы избежать полиции, нужно исчезнуть быстро.
— Он был неплохим парнем. Жаль, — замечает она, её слова звучат холодно, но глаза блестят — не от слёз, а от сдерживаемой ярости. — Только настоящий ублюдок предупреждает таким образом.
Перестаю рыться под кроватью в поисках её сумочки и смотрю на неё. Пристально, будто вижу впервые. Насколько хорошо мы знаем людей? Кажется, не только у меня есть секреты.
— Нам нужно убираться отсюда немедленно. Только ты и я, хорошо, Мэделин? Никаких копов. Обещай.
— У меня есть идея, — торопливо говорю. — Помнишь лодку, которую мы заказали для китов? Спросим у старика-капитана, не отвезёт ли он нас вдоль побережья. Если те, кто это сделал, захотят закончить дело, они будут следить за автобусами и дорогами. Не за гаванью. Если, конечно, не поймают нас здесь. Готова?
— Да. Думаю, в том, чтобы вырасти на территории картеля, есть и плюсы. Чувствуешь опасность — нужно либо драться, либо бежать. Просто я не ожидала, что врагом окажется он.
— Ты знаешь, кто это?
Она смотрит на меня глазами, полными боли.
— Останься здесь, я принесу свою сумку, — говорю, игнорируя её вопрос. Надо уходить. Бросаюсь в свою спальню, впервые радуясь своей привычке всегда держать вещи собранными. Хватаю розовую спортивную сумку и уже мчу к двери, но замираю, когда внимание падает на её содержимое и на мамино шерстяное одеяло… Я всегда тщательно застёгиваю молнию…
Вдыхаю резко, замираю. В воздухе витает слабый, но отчётливый запах — обработанная кожа, как в новом дорогом автомобиле. Чужой. Свежий.
Он рылся в моих вещах… Возможно, всё ещё здесь…
Отступаю назад и сталкиваюсь с Лусианой в гостиной, жестом приглашая её следовать. Она стоит неподвижно, её взгляд снова прикован к бармену. На секунду кажется, что она вот-вот рухнет. Чёрт, нас таких двое. Но инстинкт выживания каким-то чудом берёт верх, и мы, по милости какого-то бога, держимся.
Выскочив на улицу, мы бежим. Бежим, пока в груди не начинает колоть. Бежим, пока на тонком льняном сарафане Лусианы не проступают тёмные линии. Бежим, пока не оказываемся у дома старого капитана.
— Мы можем позвонить анонимно. Может, рыбак сделает это за нас, когда договоримся о поездке? — Делаю шаг вперёд, но она хватает меня за руку.
— Лучше я сама.
Качаю головой, с трудно глотаю. — Дай мне. Твоё платье… в крови.
Достаточно взгляда на любого из нас, и любой рыбак с каплей здравого смысла захлопнет дверь.
Взгляд Лусианы скользит по мне, останавливается на моей рубашке. — Подожди. На всей твоей одежде есть бирки с инициалами?
— Да. Чтобы ничего не терялось в прачечной. Ты что, в шоке? Сейчас не время…
— Я была в твоей одежде.
— Что?
— Боже, это предупреждение было не для меня, не так ли? Пока эти ублюдки развлекались, водя по мне ножом, один из них назвал имя. Секунду назад я не придала этому значения… держись…
Крепко зажмуриваюсь, пытаясь остановить это. Остановить ощущение, что земля уходит из-под ног, что мир кружится и разваливается. Мой мир. Мои надежды. — Чьё? — выдыхаю.
— Твоё, Мэделин. Кажется, они приняли меня за тебя.
Глава 4
МЭДЕЛИН
Старый рыбак довез нас до Ла-Паса, курортного городка на берегу Калифорнийского залива, в ста милях к северу от Кабо. Солёный туман обволакивал кожу, и я глубоко вдыхала, молясь в душе, чтобы брызги океана хоть как-то ускорили заживление ран Лусианы. Она не жаловалась. Ни разу. Даже когда я снова и снова пыталась уговорить её позаботиться о порезах. «Позже, когда доберёмся», — успокаивала она меня.
Её дом был в городке Лорето, ещё пять часов езды на автобусе на север.
Мы прибыли глубокой ночью. И с той самой секунды, как её старший брат распахнул дверь, я поняла, почему Лусиана не рвалась сюда возвращаться. Это был прыжок из огня да в полымя.
Только здесь полымя пока никого не убило. Насколько я знаю.
Меня била дрожь при одной этой мысли. Её брат Диего был воплощением необузданной ярости.
Высокий, с телосложением боксёра, волнистыми чёрными волосами и взглядом цвета карамели, который прожигал насквозь, он метался по комнате, как загнанный в угол пума, и сыпал проклятиями, от которых воздух становился едким. Я уловила испанское слово, означавшее «придурок», среди потока «pinche puto pendejo baboso». Я выучила его, как и множество других слов, знать которые мне не хотелось. Стало предельно ясно: Диего был грубой, взрывной, агрессивной мужской версией Лусианы.
Если бы не адская усталость — тот прилив адреналина, что нёс нас через весь полуостров Баха, остался где-то позади на пыльных грунтовках, — если бы инстинкт самосохранения не работал на полную катушку, я бы, наверное, нашла его красивым. В том агрессивном, диком, недоверчивом смысле.
Мы с Лусианой сидели на диване в его крохотной гостиной, прикованные к месту его взглядом. Всё это время Лусиана оставалась ледяно спокойной. Она молчала, будто ждала, когда буря его ярости выдохнется сама собой. Я несколько раз открывала рот, ловя смысл очередных ругательств, но прислушивалась к словам подруги. Это её брат. Её зона ответственности.
— Конехито, мы же договорились. Я уступил твоим уговорам. Ты могла остаться у тёти Гретхен в Копенгагене и перевестись в школу в Калифорнии… при условии, что ты останешься в Калифорнии. Это большой штат. Насколько, чёрт возьми, сложно было это выполнить?
Он перевёл взгляд с неё на меня.
Он ненавидел меня. Ненависть с первого взгляда. Прежде чем я успела осмыслить причины, он заговорил на идеальном английском без малейшего акцента, его слова — острые и ясные.