— Ну хотя бы о том, — засмеялась Мария, — какая я мразь, дрянь.
— Зачем? — так же негромко спросила Надежда. — Я к тебе как к подруге приехала, — грустно улыбнулась она. — К Маше. А ты, — Соколова посмотрела на Марию, — Маркиза! И плевать тебе на меня, на моего Алешку, — горько закончила она.
— Вчера ты лучше выглядела, — попробовала пошутить Гончарова.
— Я, если бы могла, убила бы тебя вчера, — Надежда горько заплакала. — Я же к тебе только ради Алешки приехала. Понимаешь? Ради сына! Ты просто не знаешь, не можешь понять, что это значит — твой ребенок! Твой сын!
— Мне этого не дано, — лицо Марии неожиданно затвердело. — Это нечестно, Надька! Я же тебе писала, — негромко сказала она.
— Ax, какие мы ранимые! — вскинув голову, насмешливо посмотрела на нее Надежда. — Почему ты хочешь честности только по отношению к себе? Почему тебе плевать на остальных? Ведь раньше ты не была такой! Что случилось? Что произошло, Маша?
— Ничего особенного, — с болью в глазах и голосе ответила Гончарова. И тут же нашла в себе силы улыбнуться. — Просто я преступница. И не рядовая. Мне кажется, это объясняет все.
— Но почему ты ею стала? Как это случилось?
— Это трудно и неприятно вспоминать.
— Ты в этом уверена? — вытирая слезы. Надежда заглянула Марии в глаза. — Я думаю, нет. Я не верила в твои преступления! И сейчас не верю! Я тогда приезжа... — Соколова вдруг замолчала.
— Так это ты была тогда у прокурора?! — всплеснула руками Маркиза. — Я-то все думаю, кто из-за меня прокурору в морду плюнул.
— Это неважно, — сердито посмотрела на нее Соколова. — Ты мне про себя сейчас объясни! Расскажи, почему ты стала такой. Как ты можешь быть богом и судьей для ни в чем не повинных людей?
— Ты имеешь в виду этих красавиц? — презрительно фыркнула Мария, мотнув головой.
— Я говорю про тех, — сверкнула глазами Надежда, — кого твои люди грабят, обворовывают, убивают!
— А когда во мне убили способность дать жизнь ребенку? Стать матерью! Это как, по-твоему, называется?! — вспыльчиво спросила Гончарова.
— Что ты говоришь? — растерянно пролепетала Соколова.
— Я приехала домой после войны, после стонов, крови! А мать как жила в коммуналке, так и живет. Отец в тайге погиб. Он у нас геологом был.
— Помню, — кивнула Надежда. Она внимательно, с ожиданием чего-то ужасного смотрела на замолчавшую подругу.
— Ну так вот! — вскинула голову та. — Из армии я ушла. Не могла больше. Впрочем, ты через это сама прошла, — криво улыбнувшись, Мария взглянула на притихшую подругу. — Устроилась работать в областную больницу. Через три месяца меня назначили заведующей отделением. А там воруют все! Начиная с главврача и кончая санитарами. Я воевать с этим начала. Неплохо получалось. И что же? — Она резко и неприятно засмеялась. — Меня уличили в краже наркотиков! В сумке нашли морфий и промедол. А я уже беременная была, два месяца. И что ты думаешь, Соколова? — криво улыбнулась Мария. — Посадили меня! Стала я воровкой и торговцем наркотиков. Статья 224 Уголовного кодекса. Попала я в тюрьму! А там грязь, клопы. И даже вши. Но страшнее всего запах отчаяния. Ты знаешь, какой запах у отчаяния? А я знаю! У него тяжелый запах пота, мочи, табака и еще чего-то! Запах тюрьмы! — Гончарова порывисто встала. — Я следователю про настоящих преступников говорю, а он смеется! И глазами меня раздевает, сволочь! А тут драка в камере. Бабы народ скандальный, а в таких условиях особенно. Не помню, из-за чего скандал получился, да это сейчас и не важно. Дрались сильно, жестоко. Все дрались, и каждая за себя.
Со слезами на глазах Маркиза замолчала. С жалостью Надежда смотрела на подругу и тоже молчала. Не в силах, да и не зная, что сказать. По лицу подруги чувствовала: она сейчас там, на далеком и ужасном для нее дне.
— А тут в камеру надзиратели, их сейчас контролерами зовут, ворвались, — глухо продолжила Гончарова. — С дубинками! И давай всех подряд избивать. Успокаивать! Меня ударили по животу. Три раза. Больно было. Очень больно! А потом... — Недоговорив, Мария застонала.
— Маша! Милая! — бросилась к ней Надежда. — Прости меня! Слышишь, прости!
— Уже в больнице, после операции, — посмотрела на нее мокрыми глазами Гончарова, — мне сказали: жить будешь. Женщиной будешь. А матерью... — Обхватив громко плачущую подругу, Мария безутешно, по-бабьи, зарыдала. И сквозь громкий плач обеих, с болью, как безжалостный приговор, прозвучал ее голос: — Никогда!
— Найдите Серова и парня этого, Варанкина, где угодно! — не терпящим возражения тоном, отрывисто приказал Барон. — Зайдите к администраторше, Зинке. Может, она чего подскажет. Потрясите дежурных по этажу! Как выглядели, во что одеты. Может, кто из баб этого Серова у себя в постели греет.