Раненых в самолете было немного и с ними легко управлялась Мария, медсестры и санитары. Отдельно ото всех в небольшом, огороженном брезентом отсеке лежал раненый офицер. Его лицо и голова были полностью забинтованы, а справа, из красных от крови бинтов, тускло блестя, сантиметров на пять выступал зазубренный кусок металла. Как объяснили доставившие этого раненого пятеро военных без знаков различия, ему в голову угодил осколок. Пробив каску, берет и черепную кость, металл не достал до мозга. Этот офицер все время был в сознании. Он не стонал, не матерился, как другие. Через каждые десять минут ему нужно было делать уколы. Мария, заметив, что подруга все чаще прикладывается к бутылке, отправила Надежду к этому офицеру, твердо зная, что Соколова не будет пить, если оставить раненого на ее попечении. Надежда зашла в отсек как раз тогда, когда офицер подносил к забинтованному виску непонятно откуда взявшийся пистолет. Она успела выбить оружие из его руки. Минут десять Надежда умело материла раненого. Тот молча слушал, а когда женщина, исчерпав запас ругательств, замолчала, он со стоном, но вполне внятно сказал:
— А кому я нужен такой? Врач сказал, что я не буду видеть. Зачем мне слепому жить? Кому я нужен такой?
— Мне! — заорала Надежда. Сделав прямо из бутылки большой глоток спирта, она...
Женщина, покраснев, смущенно оглянулась, словно опасаясь, что кто-то может услышать. Она стянула с раненого кальсоны и долго мучилась, массируя ему низ живота. Офицер лежал молча, хотя она чувствовала, какой ценой дается ему это молчание. И Надежда добилась своего. Раненый стал мужчиной, и его плоть желала женщины. Соколова, пьяно засмеявшись, стала раздеваться. Заглянувшая в отсек Мария испуганно задернула штору и долго стояла там, пока подруга не вышла.
«Ну ты даешь! — вспомнила Надежда Первые слова Гончаровой. — Он же тяжелораненый, а ты на него верхом уселась! Жив он? Или ты его сексом добила?» «Мы с ним даже удовольствие получили!» — пьяно засмеялась Надежда. И эти ее пьяные слова оказались правдой.
Когда она поняла, что беременна, а от кого — сомнений не было. Надежда бросила пить и курить. Она пыталась найти того офицера. Но не для того чтобы женить его на себе. Соколова просто хотела знать, кто он. Отец ее будущего сына. В том, что будет мальчик, Надя не сомневалась ни на минуту. Ей хотелось сказать спасибо тому офицеру. Он дал ей цель в жизни. У нее будет ребенок! Ее ребенок! Но никто не мог сказать хоть что-то о том раненом, которого прямо с самолета забрали в какой-то вертолет.
А у нее появился Алешка. Надежда сообщила об этом Марии, и от той пришло длинное нежное поздравление. Потом было короткое письмо, в котором Маша сжато и совсем непонятно сообщала, что... пути Господни неисповедимы, и она стала преступницей... А за Надеждой вновь начал ухаживать Зубков. Вот именно тут она и совершила самую ужасную ошибку в своей жизни. Доверив сына Андрею, Соколова улетела в Магадан, чтобы узнать, что с Машей и, если можно, помочь ей.
Гончарова находилась в следственном изоляторе. Ей было предъявлено обвинение в краже наркотиков из хирургического отделения, которым она заведовала. Соколова слишком хорошо знала Машу, чтобы поверить в это. Она ходила к следователю, в прокуратуру. Но закончилось все совсем не так, как хотела Надежда. После крупного разговора с областным прокурором ей дали двадцать четыре часа, в течение которых она должна покинуть Магадан.
А дома ее ожидало страшное известие. Те парни, которым она иногда делала наркотические уколы, оказывается, не страдали от ран, полученных в Афгане, а были боевиками Андрея. И они готовы дать об этом показания следователю. Но не это было самым страшным. Ее сын, ее Алешка, находился где-то далеко, и если она будет выполнять все требования Андрея, ей разрешат изредка его видеть. Но если Надежда обратится в милицию, то... И она делала все, что говорил Зубков. Доставала дефицитные лекарства, стала врачом срочной помощи раненым боевикам Лорда. Выписывала рецепты на наркотики. Соколова боялась за сына и делала все, что ей говорили.