— Конечно. Взять хотя бы меня.
Она внезапно встала и, не глядя на меня, спросила:
— Хотите послушать музыку?
— Конечно, замечательно.
Слева у стены стоял проигрыватель. Она включила его, затем достала стопку пластинок с полки под ней. Это была танцевальная музыка, и вся двадцати — пятнадцатилетней давности, но вся переизданная на долгоиграющих дисках. Там было много Миллера и несколько ранних похожих на Миллера альбомов Кентона времен Белбоа-Бич, несколько — Рея Фланагана и даже Рея Маккинли. Самый свежий из всех был альбом-переиздание Сотера-Финегена 1952 года.
Зазвучали мелодии Миллера, мягкие как маргарин, она убавила громкость, чтобы музыка не мешала нам беседовать, если мы захотим. Но она молча сидела на диване. Потом встала и подошла к проигрывателю. Она стояла чуть склонив голову набок, то ли внимательно слушая музыку, то ли погрузившись в свои мысли.
Она простояла так, пока слушала "Павану", потом повернулась ко мне, но все еще не смотрела на меня.
— Я никогда не училась танцам, — сказала она. — Мне хотелось бы научиться танцевать. — Она говорила очень тихо и так же не глядя на меня, так что я не мог понять, предназначались ли ее слова мне, а потому промолчал.
Тогда она наконец посмотрела на меня и спросила:
— Не хотите меня поучить?
— Я не слишком-то хорошо танцую, — слукавил я. Я прекрасно танцевал на вечеринках. Однако ситуация явно не соответствовала желанию танцевать, но потом я подумал, что, скорее всего, смерть деда основательно выбила ее из колеи.
— Пожалуйста, — сказала она, — я вас очень прошу.
— Хорошо, — нехотя согласился я и под звуки "Серенады Солнечной долины" стал показывать ей основные па.
Я очень скоро обнаружил, что она лгунья не хуже меня. Она умела танцевать. И скорее всего, даже лучше меня, но искусно изображала неумелость или неловкость. Но так или иначе, ближе к финалу "Серенады Солнечной долины" она уже была в моих объятиях и мы легко двигались вместе, как будто танцевали вместе не один год.
Но рано или поздно экзамен завершается. Не прошло и четырех часов с момента убийства ее деда, я по уши увяз в расследовании убийства и сопутствующих ему интригах, но она хотела, чтобы я ее целовал, и я это делал. Она всячески давала понять, что желает моих ласк, и я обнимал ее, ласкал ее тело. Потом захотела, чтобы я взял ее на руки и отнес в спальню. Я не задавался вопросом, почему ей пришла в голову такая фантазия. Мне было на все наплевать, хотя я отдавал себе отчет в кощунственное™ наших действий. Я взял ее на руки — она была легкой как ребенок — и понес вверх по лестнице.
Она молча уткнулась лицом мне в шею, и, только когда я поднялся на верхнюю площадку лестницы, она пробормотала: "Направо", чтобы я ненароком не отнес ее в комнату, где скончался дед.
Далеко внизу, в мире, который тоже не был реальным, продолжала тихо играть музыка. Скинув одежду, мы с Элис Макканн очутились на ее кровати. Волосы у нее на теле были сбриты, что подчеркивало сходство с ребенком, и это настолько поразило меня, что я не смог думать ни о чем другом. Она притянула мою голову к своим твердым маленьким грудям и плотно прижалась ко мне животом и закрыла глаза, а когда я вошел в нее, издала сладострастный стон. После этого "зверь с двумя головами" принялся самоотверженно трудиться, но это происходило уже в полной тишине.
Глава 18
На короткое время я задремал и, наверно, она тоже. Когда снова в прохладном полумраке ее спальни я открыл глаза, будильник на ночном столике показывал двадцать минут третьего, а Элис стояла около окна. Внизу окно было слегка приоткрыто, и легкий ветерок трепал занавески. На ней был белый махровый халат, и она стояла в три четверти оборота ко мне, сложив руки на груди и глядя вниз на панораму Уиттберга. Я смотрел на нее против света и поэтому не видел выражения ее лица.
Я пошевелился в постели, и она быстро обернулась:
— Ты проснулся?
— Да. — Я взглянул на свое голое тело и сел. Она подошла и села рядом, губы ее тронула мечтательная и вместе с тем грустная улыбка.
— Пол, — тихо сказала она, но не окликая меня, а вслушиваясь в свой голос, произносящий мое имя. Потом осторожно положила ладонь мне на колено и тихо спросила:
— Ты меня любишь?
— Не знаю, — честно признался я. Я слишком был взбудоражен и ошеломлен, чтобы успеть разобраться в своих чувствах.
Но ей понравился мой ответ, и она улыбнулась.
— Я тоже не знаю, люблю ли тебя. Но надеюсь, что люблю. Или полюблю. И ты тоже меня полюбишь.
Я с трудом подыскивал нужные слова, но не находил. Ко мне вернулась ясность мысли, и мною начинала овладевать паника.
Она между тем продолжала, не дожидаясь моего ответа.
— В старших классах со мной творилось что-то невероятное, — сказала она все тем же тихим мечтательным голосом. — Стоило какому-нибудь парню дотронуться до моей груди, и я готова была в кровь расцарапать ему лицо. — Она взглянула на меня, улыбнулась и покачала головой. — Однако я не была девственницей, — сказала она. — Ты это понял.
Я молча кивнул.
— Мне двадцать семь лет, — продолжала она. — Страсти кипели в моей душе с пятнадцати лет. Откуда мне было знать, что ты появишься на моем пути? Я никогда не была неразборчивой, Пол. Я думала, что смогу выйти за него замуж.
— Все в порядке, — сказал я. Мне казалось, она ждала именно такого ответа.
— Хочешь, я расскажу тебе о нем? Или не хочешь?
— Лучше не надо.
— Он больше не существует. Ты полностью вытеснил память о нем. С этого момента он перестал существовать.
Я не хотел об этом говорить. Я не хотел даже думать об этом. Кто была эта женщина? Каких-нибудь три часа назад мы были совершенно чужие люди и не знакомы друг с другом. Но за это короткое время она умудрилась связать меня любовными узами, мы стали несчастными влюбленными. Она была просто-напросто сумасшедшая, она была не в своем уме.
На этом я прервал свои размышления. Элис Макканн, эта хрупкая, утонченная девушка, внезапно оказалась свидетельницей убийства, внезапно лишилась семьи — ведь ее родители погибли, дед был ее единственной родной душой. Они жили вместе в этом доме — и если она слегка тронулась, то причиной этому могло послужить тяжкое горе. Она осталась совершенно одна на всем белом свете. Она в полном отчаянии, и вдруг появился я. Я был добр и участлив, она выплакала у меня на груди свое горе и в отчаянии доверилась мне. Она не хотела оставаться одна, лишенная любви, сочувствия или просто человеческого общества, и попросила меня остаться. Я читал, что люди, чудом избежавшие неминуемой смерти, — шахтеры, извлеченные из-под завалов, люди, уцелевшие при автокатастрофе, приговоренные к смертной казни и помилованные за несколько минут до казни — очень часто испытывают непреодолимое сексуальное желание, словно только таким образом могут удостовериться, что жизнь продолжается. У Элис, должно быть, было такое же чувство, и все это вместе с внезапной утратой и одиночеством, добавим к этому желание удостовериться, что она еще жива и не превратилась в прах.
Грубо? Бесчувственно? Нет, естественно. При виде смерти мы в первую очередь с удовлетворением отмечаем, что наша-то жизнь продолжается, и только позже на нас снисходит сочувствие или печаль о том или о той, чья земная жизнь завершилась. К тому же проявленная ею поспешность вряд ли является плодом ее сознательного раздумья.
Нет, Элис осуждать нельзя. Она была в отчаянии, а ее эмоции — на пределе человеческих возможностей. Ей надо было каким-то образом привести себя в чувство. Ну а я? Какое оправдание может быть у меня?
А оно было мне необходимо. И даже очень.
Начать с того, что я был слаб. Я ее не соблазнял, это она меня соблазнила, и соблазнить меня оказалось чертовски легко. Если девушка испытывает нервное напряжение, то мужчина, обладающий хотя бы крупицей порядочности, должен быть сдержан. Я понял это только тогда, когда было поздно.
К тому же в свою защиту должен добавить, что за последние два дня я тоже перенес достаточно сильный эмоциональный стресс. Не столь горестный и сильный, как у Элис, но тем не менее он основательно подорвал мои силы.
Оправдания, извинения. Но да поможет мне Бог, я найду в себе силы себя простить. Трудно было бы жить, если бы мы не умели себя прощать. Я не думаю, что в лихорадочных поисках смягчающих вину обстоятельств, когда я сижу вот так здесь, на кровати Элис, я чем-то отличаюсь от любого другого мужчины. Рано или поздно она сама сможет трезво оценить события этого дня и скажет себе:
"Я легла в постель с незнакомцем через четыре часа после убийства дедушки". Если бы я мог, я должен бы был как-то смягчить этот момент.
Поэтому я не сказал ничего, что было способно разрушить созданные фантазии о нас с ней, и просто попросил:
— Не говори мне ничего о своем прошлом, и я тебе ничего не скажу о своем. Согласна? Она улыбнулась.
— Мы совсем-совсем новенькие, — сказала она и сжала мою руку в своих ладонях.
— Привет, Элис, — сказал я.
— Привет, Пол. — Она снова улыбнулась. С каждой секундой она становилась все более лучезарной, а ее мечтательность постепенно улетучивалась. Она встала, продолжая держать мою руку, и спросила:
— Ты не голоден?
— Я умираю от голода.
— Я приготовлю ленч.
— Хорошо. Я… О Боже, Уолтер!
— Что? — В ее глазах появился испуг.
— Я им сказал, что приеду вскоре после часа. — Я принялся собирать свои вещи, разбросанные по комнате. — Вероятно, они уже сходят с ума.
— Позвони им еще раз, Пол. Не уходи.
— Я сказал им, что вернусь, я сказал им.
— Пол, подожди. Я сказала тебе, что помогу. Позвони им и скажи, что ты будешь поздно, а мы поговорим за ленчем. Это меня остановило.
— Поможешь мне? Как?
— Я знаю, что удалось разыскать Чарлзу Гамильтону, — ответила она.
— Знаешь? Откуда? Он сам тебе рассказал? Она покачала головой.
— Это я ему рассказала, — ответила она.
Глава 19
Второй разговор с Уолтером оказался менее приятным, чем первый. В его голосе звучали стальные нотки, и, хотя прямо он ничего не сказал, я понял, что Флетчер и другие считают Уолтера ответственным за меня и уже не скрывают удивления, зачем он взял меня на работу.
Я извинился, хотя и не знал за что. Но я твердо знал, что в моем рассказе не было и доли правды. Я не сказал ему, где нахожусь и что со мной происходит. Не сказал и того, что я, мол, напал на след тайны Чарлза Гамильтона. Он узнает обо всем, когда я заполучу эту тайну и вернусь в мотель, но пока он не должен знать, что я по-прежнему занимаюсь этим делом. Я обещал скоро вернуться и повесил трубку.