Я помню, что впервые в жизни почувствовала себя взрослой.
Все утро я играла в гольф с Джорджи и Сэмом, а когда перед ланчем вошла в дом, то сразу увидела маму, которая все утро провела наверху. Дядя Джордж и отец куда-то уехали, а тетю Кэрри в этот приезд почти не было видно.
Мама улыбнулась мне и вернулась к газете. Очки, с помощью которых она читала напечатанное мелким шрифтом, сползли на самый кончик носа. Я взяла с блюда, которое оставила на столе Иделла, три бутерброда.
– Ты не собираешься сегодня ездить верхом?
– Мы играем в гольф. – Я не хотела говорить ей, что у меня началась менструация. Это было мое личное дело. – Мы еще только учимся играть, – добавила я.
Она сунула руку под стол. Я не понимала, что она делает, пока не заметила, что через ее руку теперь переброшено одеяло.
– Это было на улице, – произнесла она, пальцем поднимая очки на переносицу.
Она ненавидела очки, но отец сказал, что если она не будет ими пользоваться, то окончательно испортит себе зрение.
– Да?
– В конюшне. Может, Сэм и Джорджи брали его, когда ходили на свою охоту? Это не ты его туда положила? Сэм должен знать, что хорошие одеяла брать нельзя. Этим одеялом когда-то застилали сиденье в экипаже. Оно старше вас с Сэмом, вместе взятых.
Я кивнула и отнесла Сэму и Джорджи бутерброды. Потом я подошла к крыльцу и, пробормотав что-то насчет почты, уселась на ступеньки. Я смотрела на дорогу, по которой ездили только два раза в день (папа уезжал на работу, а потом возвращался домой), и думала о том, какая я дура. Я вела себя как дура. «Дура, дура, – твердила я себе в отчаянии. Меня томили грусть и безысходность. – Вот что такое безысходность, – прошептала я себе. – Прекрати немедленно».
Если Сэм что-то заподозрит, если он не сможет больше держать это в себе и раскроет нашу тайну маме… Если даже Сэм ничего не скажет, а мама что-то заметит сама… Если она выглянет в одно из сотен или даже тысяч окон, которыми мог похвастать наш дом… Мы не экономили на этом, папа говорил, что мама любит свет… Если бы она заглянула в наш с Джорджи мир и в этот момент в этом мире он коснулся бы моей щеки, поцеловал бы меня или прикусил мой большой палец… Если, если, если…
Глава семнадцатая
Когда я его увидела в следующий раз, все повторилось: он отправил Декку наверх и взял из рук Эмми бокал с напитком. Прежде чем заговорить, он несколько секунд сидел молча.
– Девочки начинают подавать заявления на следующий год.
– У вас безжалостный и суровый отбор?
Он улыбнулся.
– Бывает и так.
– Нас отобрали из тысяч кандидаток?
– Тебя это не касается, но да, нам приходится выбирать.
Сверху послышался строгий окрик Эмми, истерический смех Декки. Девочка часто так вела себя днем. Как лошадь, которую много дней не выпускали из стойла. Несколько мгновений спустя я услышала, как открылась и снова закрылась входная дверь. В окно было видно Эмми, ведущую Декку через Площадь.
Мистер Холмс сидел в своем кожаном кресле. Я сидела на диване, в двух или трех футах от него.
– И как же вы выбираете?
Я положила ладонь на диванный валик, как будто стремясь сократить разделяющее нас расстояние.
– Учитываем семейные связи. Берем тех девочек, у кого здесь училась сестра или кузина. Смотрим на семью. Стараемся предоставлять равные шансы жителям всех штатов. Хотя у нас никогда не было никого, кто жил бы севернее Сент-Луиса. Ну и, наконец, мы, разумеется, смотрим на саму девочку. Стараемся выяснить, чего ожидают родители от ее пребывания здесь и чему хочет научиться за это время она сама.
– Чего ожидают ее родители, – эхом повторила я.
– Да. Они пишут письмо, а потом отвечают на вопросы на бланке заявления. Обычно это делает отец. Ты ожидала, что это происходит как-то иначе?
Я молчала.
– Это невыносимо, когда всё решают за тебя. Но я полагаю, что тебе к этому не привыкать.
Он прекрасно понял, что я имела в виду. Он сформулировал это точнее, чем это удалось бы мне. Но сегодня он держался очень отстраненно.
– Раньше у меня все было иначе. – Я улыбнулась, услышав собственные слова. Почему я выгораживаю отца? Но мистер Холмс выжидательно смотрел на меня, и я продолжила: – Я никогда с этим не сталкивалась. Мне никогда не казалось, что за меня всё решают. Пока меня не отправили сюда.