Я теребила прядь волос. Поскольку я не мыла голову почти целую неделю, наверное, выглядела ужасно. К тому же я была бледной и растрепанной.
– Но я не скучаю. Я скоро поеду домой.
Он наклонил голову, и я заметила, что он пытается скрыть от меня свое удивление.
– Когда закончится летний семестр, – продолжала я. – На следующей неделе.
Несколько секунд мистер Холмс молчал.
– Теа, – наконец произнес он, – ты не покинешь Йонахлосси на следующей неделе.
– Нет, покину, – упорствовала я. – Это какое-то недоразумение. – Так сказала мама, когда продавец в Иматле заказал для папы не тот тоник для волос. Но я понимала, что мистер Холмс не стал бы мне лгать. Я провела пальцем по обложке книги. – А когда? – спросила я, не глядя ему в глаза.
Не может быть, чтобы они не забрали меня до Дня благодарения! До сих пор праздники мы отмечали все вместе.
– Твой отец оплатил твое обучение на год вперед.
– Год, – повторила я. – Год.
Обложка расплылась у меня перед глазами. Это было непостижимо. Отец ничего мне не сказал. Эту обязанность он возложил на незнакомого человека. Мой отец – слабый человек. Я осознала это совершенно отчетливо.
Мистер Холмс нарушил молчание. Столько доброты было в его голосе!
– Тебя здесь любят. Каковы бы ни были намерения твоих родителей, Йонахлосси – не место для наказания. Право находиться здесь – это привилегия. – Он замолчал, и радость от возможности слышать его голос рассеялась. Я посмотрела на него и слегка улыбнулась, побуждая его продолжать. – Ты можешь относиться к Йонахлосси, как хочешь, но я очень тебя прошу, не надо его ненавидеть. Я надеюсь, что со временем ты его даже полюбишь.
Я молчала. Я не решалась заговорить. Он встал, очевидно, собираясь уйти. Должно быть, он подумал, что я хочу остаться одна. Я этого хотела меньше всего на свете.
– Они знают, что я заболела?
Он не хотел отвечать? Я видела, что он не хочет мне ответить, но он кивнул и сжал губы. Я понимала, что он считает моих родителей ужасными людьми. Он думал о своих собственных дочерях и о том, что, если бы они заболели, он был бы рядом с ними. Я хотела ему сказать, что он прав, что мои родители действительно плохие, но я также хотела, чтобы он знал, что они меня любят, просто он не знает, что я натворила. Он не должен был их осуждать. Никто не может знать, как поведет себя в тех или иных обстоятельствах. Никто, включая его самого.
– Они переживают, – нерешительно произнес он.
Мой смех удивил его. Он выжидательно посмотрел на меня.
– Вы, должно быть, считаете меня дурой, – сказала я, прежде чем он продолжил. – Или деревенщиной.
Дома меня осудили бы за подобное слово. Такое просторечное и грубое.
– Теа, – произнес он, качая головой. Он сидел так близко, что я видела щетину, пытающуюся пробиться сквозь кожу на его щеках и подбородке. – Я ни секунды не считал тебя глупой. Я не претендую на то, чтобы понимать, что происходит в других семьях. – Он замолчал и снова покачал головой. – Прости. Я буду говорить начистоту. Я не знаю твоих родителей, Теа. Я не знаю, каковы взаимоотношения в твоей семье. Но я знаю, что рано или поздно все обязательно утрясется.
Прежде чем уйти, он добавил кое-что еще.
– Книги всегда были для меня большим утешением, где бы я ни находился. В любой момент моей жизни. Я рад, что ты тоже находишь в них утешение.
Когда дверь за ним закрылась и комната снова опустела, я расплакалась, уткнувшись лицом в подушку. В последний раз я так плакала дома. То, что они не сказали мне обо всем сами, означало одно: я практически ничего для них не значу. В груди у меня полыхал огонь, и я с трудом дышала. Я едва успела добежать до мусорного ведра, где меня вырвало. Во рту было горько. Я ничего не ела, и мое тело извергнуло только желчь.
Я открыла шкаф и уставилась на свое отражение в зеркале. За время болезни я превратилась в уродину – бледную, грязную и тощую. Теперь у меня были еще и красные глаза и опухшие веки. Мои губы потрескались. Я была похожа на чудовище. Сейчас меня не узнали бы даже самые близкие люди. Раньше, если я и ночевала вне дома, то только в Гейнсвилле, у Джорджи.
Когда нам с Сэмом было по десять лет и мы считались слишком маленькими, чтобы сообщать нам о трагических событиях, но были уже достаточно взрослыми, чтобы соображать что к чему, какая-то женщина из Иматлы покончила с собой. В холодную ночь она уложила своего малыша спать, укутав его стеганым одеялом. Войдя к нему утром, она обнаружила его мертвым. Он уткнулся лицом в одеяло и задохнулся. Пытаясь защитить ребенка от холода, мать его задушила. После того как она его нашла, после того как мой отец приехал и осмотрел тело, после похорон, соболезнований и череды визитов соседей и доброжелателей она выпила пузырек нашатырного спирта. Отца снова вызвали в этот дом, но, когда он приехал, она уже умерла. Сэм услышал, как он рассказывал маме, что горло женщины было сильно обожжено и что, даже умирая, она продолжала казнить себя.