Он сел рядом со мной и накрыл ладонью мою руку.
– Нас могут увидеть, – прошептала я.
– Все на задней веранде.
Он поцеловал меня в лоб, и я, потрясенная, отпрянула, хотя и не могла понять, что меня так испугало – то, что он так дерзко целует меня там, где нас могут увидеть, или удовольствие от прикосновения его губ к моему лбу.
– Джорджи!
– Разве я не имею права поцеловать свою кузину в лоб? – вызывающе спросил он.
Он казался таким большим рядом со мной! Если бы я его не знала и случайно встретила в городе, то приняла бы за молодого мужчину, а не за мальчика.
Я коснулась его щеки. Мне нравилось, что моя рука у его лица кажется маленькой.
– Ты брился сегодня утром?
Меня взволновало то, что я имею право задать такой вопрос.
– Брился.
Он не позволил мне отнять руку и прижал ее к своей щеке, после чего поцеловал ладонь у основания большого пальца. Я не понимала, где он всему этому научился. Я совершенно не знала этого Джорджи.
Я провела большим пальцем по его губам. Он нежно его прикусил, и у меня перехватило дыхание. Я отвернулась, потому что внезапно все это показалось мне чересчур необыкновенным. От удовольствия у меня даже голова закружилась. Заросли плюща перед домом расплылись перед глазами, но затем на самой границе поля зрения возникло совершенно отчетливое пятно. Оно быстро приобрело конкретные очертания. Это был мой брат. Я вытерла руку о юбку и встала. Джорджи тоже вскочил на ноги, и я помахала Сэму, который подошел незаметно, обойдя дом. Он кивнул нам, не вынимая рук из карманов. «Вытащи хоть одну руку, – думала я. – Вытащи ее и дай мне понять, что ты что-то заметил».
Я прижала руку ко рту и обернулась к Джорджи.
– Не волнуйся, – успокоил он меня. – Сэм ничего не видел.
Но это была всего лишь догадка. Ни один из нас не знал наверняка, видел ли что-то Сэм.
В канун Рождества я сидела за обеденным столом между Джорджи и Сэмом.
На мне было шелковое платье золотистого цвета, которое, по словам мамы, оттеняло мои рыжеватые волосы. Я надела его в последний раз – оно уже стало мне тесновато в лифе, и я понимала, что, когда мне представится следующая возможность надеть такое сверкающее, предназначенное исключительно для вечеринок платье, я из него уже вырасту. Но я хотела надеть его еще хоть раз и проигнорировала мамино предложение выбрать другой наряд.
Я также набросила на плечи мамин норковый палантин. Мама его мне одолжила как будто бы для придуманного мною маскарадного костюма. В каком-то смысле так это и было, только теперь мне казалось, что палантин скорее принадлежит мне, чем ей. На прошлое Рождество мне было четырнадцать лет и за столом сидели те же самые люди.
Папа прочитал короткую молитву. Джорджи нашел под столом мою руку и на несколько секунд задержал ее в своей ладони. Украдкой обежав взглядом сидящих за столом, я убедилась, что все склонили головы. Последняя часть молитвы была посвящена апельсиновым рощам. В этом не было ничего необычного. Мама громко выдохнула.
– Аминь! Давайте все вместе восславим цитрусовые деревья, – поддержал отца дядя Джордж.
Папа смотрел на бокал с вином. Я знала, что он раздумывает над тем, как ответить на это, и бокал нужен ему лишь для того, чтобы выиграть время. Мне казалось, что отец всегда стремится выиграть время, используя тысячи уловок, позволяющих ему обдумать ответ.
– Это острота? – спросил он.
Слово «острота» показалось мне таким формальным, как будто отец процитировал Шекспира, и мне стало не по себе.
Джорджи внимательно наблюдал за взрослыми. Я хотела, чтобы он смотрел на меня, а не на них. Я коснулась его руки под столом.
– Я имею право молиться за все, что захочу, разве не так, Феликс? – спросил дядя Джордж.
Сегодня дядя был напряжен, впрочем, как и все остальные. «Сгустившееся напряжение можно было резать ножом», – вертелась у меня в голове услышанная где-то фраза.
Рука Джорджи лежала у меня на колене. Даже сквозь платье я чувствовала, какая она горячая.
– Я тебя прошу, – обратилась мама к отцу.
– Пожалуй, ты прав, – согласился тот.
Джорджи двигал пальцами вверх и вниз по моему колену так осторожно и так ритмично, что я едва не застонала. Он делал это так долго – три, может, четыре минуты, что я перестала понимать, где лежит его рука. Выше, на бедре? Нет, ниже. Слишком высоко, недостаточно высоко.
Я положила руку на его пальцы и заставила его прекратить. Это было безумие – трогать друг друга на виду у всех, да еще рядом с моим братом. Мои бедра дрожали. Взрослые обсуждали рождественскую процессию в Гейнсвилле, о которой мама прочитала в газете. Они намеренно выбрали такую ничего не значащую тему, чтобы развеять мрачное настроение, воцарившееся за столом. И хотя это не помогало, а у тети Кэрри был такой вид, будто она может в любую секунду расплакаться, я поблагодарила Бога за то, что хоть это отвлекло их внимание. «Благодарю тебя, Господи, за рождественские процессии!» – пробормотала я, и Джорджи тихонько засмеялся, а Сэм как-то странно на меня посмотрел.