— Как ты здесь оказался? — Задала я терзающий меня вопрос.
— Шел за тобой. — Он говорит это так просто, как самую очевидную на свете вещь. — Но от магазина потерял, запутался в этих лабиринтах с гаражами.
— Тааак… ладно, пойдем ко мне, я обработаю твои раны и мы поговорим. — Ко мне уже вернулась некоторая уверенность, хотя руки и коленки дрожали, а в ушах шумело, и голова была странно легкой и пустой.
Через десять минут, Максим сидел у меня на кухне и молчал, глядя на свои сбитые до крови руки. Я поставила чайник, принесла свой тоник (перекиси не оказалось, а он содержит спирт) и ватные диски, начала аккуратно протирать ссадины и дуть, когда он кривился.
— Я сегодня с твоим отцом разговаривала. — Говорю, когда осторожно стираю кровь с разбитой губы.
— Знаю. Он звонил. — Кривится и шипит, уворачивается. — Я его видел, когда он из школы выходил.
— А ты, значит, был в школе?
— Был. — Кивает.
— И за мной шел?
— Да.
— Зачем?
Он отводит глаза в сторону и сжимает губы в твердую линию.
— Зачем ты за мной шел? — Повторяю свой вопрос.
— Провожал. Чтобы с тобой ничего не случилось, ясно? — Он берет мою руку, в которой ватный диск, отводит от своего лица и поднимается, оказываясь выше меня на голову. — А вот какого хера ты пошла через эти гаражи? А если бы я не успел? — Он злится. Берет меня за плечи и немного трясет. — Чтобы больше никогда там не ходила, даже днем!
— Ты мне приказываешь?
— Я тебя прошу. Я так испугался, когда увидел, что этот мудила тебя лапает. Убил бы тварь! — Он обнимает меня бережно, но крепко, стирая еще остававшуюся до этого дня грань отношений «учитель-ученик». — Пообещай мне. — Просит. И так смотрит в глаза, что я согласно киваю.
Я отстраняюсь.
— Нам нужно поговорить, и серьезно. Но сначала ужин.
[1] Аппарат Илизарова — специальное приспособление, предназначенное для длительной фиксации фрагментов костной ткани.
Глава 11
Максим ест нехитрый ужин из овощного салата и спагетти с сыром, в то время, как я ковыряю вилкой, размазывая содержимое по тарелке, и смотрю на него. И думаю. Ну что у нас может быть? Между нами? Ничего ведь хорошего. И ни к чему это не приведет.
Но так хочется нырнуть в этот омут с головой.
— Почему ты не ходишь в школу? — Спрашиваю, когда с ужином покончено, а на плите стоит чайник.
— Не хочу. — Максим говорит таким тоном, будто я ему предложила выпить противную микстуру от кашля. В этот момент он больше всего похож на мальчишку — капризного и непокорного.
— А если серьезно?
Он наклоняет голову и зарывается пальцами в волосы, ерошит их, вздыхает с усмешкой: — Да все ты знаешь. Как будто это тайна для тебя? — Поднимает голову от стола и смотрит своими невозможно синими, как полуденное небо в июне, глазами. — Не заставляй меня… говорить это вслух.
У меня в груди ёкает и дышать получается через раз. Хотя мне множество раз говорили слова и слаще и красивее, и мужчины были достойные, только вот отклика в душе не было.
— Максим, ты ведь понимаешь, что отношения между нами невозможны.
— Я очень быстро повзрослею.
— Я всегда, всегда буду старше тебя.
— Мне не важно сколько тебе, не важно, понимаешь? — Упрямый. Он встал из-за стола и оказался рядом в одно короткое мгновение. Присел на корточки, обхватив мои колени, и теперь смотрел снизу вверх. — Мне нужна ты.
— Во-первых, Юлия Сергеевна. — Я убираю его руки и встаю. Иду к плите, чтобы выключить закипевший чайник, а еще чтобы перевести дыхание и немного успокоиться. — А во-вторых, как же Ира?
— Никак. Мне на нее пофигу, как и на всех остальных. Я хотел, чтобы ты ревновала. — Он оказывается уже за моей спиной, пока я разливаю по чашкам чай.
— Ладно, давай предположим — только предположим! — что мы вместе. Через десять лет мне будет почти сорок, а тебе еще не будет и тридцати. — Я повернулась и теперь уже я смотрю на него снизу вверх.
— Я отращу бороду. — Улыбается широко. — Могу перекраситься в седой. Так даже модно.
— Максим, ты можешь быть серьезным?
— Могу. Я все могу, если ты попросишь. — У него в глазах сияют звезды, разливаются моря и рождаются целые вселенные. В них невозможно не смотреть, не утонуть без возможности выплыть. Это странное чувство, когда не можешь с собой совладать, когда хочется быть ближе, чувствовать кожей жар его тела, поддаться искушению и послать в пропасть свои принципы.
Но… нельзя, я просто не имею права.
Я поправляю у него на лбу непокорную прядь, приглаживаю волосы, наслаждаясь их упругой жесткостью, и говорю то, что должна была сказать с самого начала:
— Тогда ходи в школу, исправляй прогулы, веди себя на уроках хотя бы тихо. — От моих слов синий взгляд меркнет и тускнеет. Он отклоняет голову от моих рук и идет к окну. Долго смотрит в густую черничную синь позднего осеннего вечера, прислонившись лбом к стеклу.
— Ну почему ты просишь об этом? — Поворачивается ко мне лицом. Смотрит пристально, с прищуром. — Ок, хорошо. А что взамен?
— Взамен? А разве что-то обязательно нужно взамен? — Я теряюсь немного с ответом. — Ты еще и торгуешься? — Все-таки он наглый, как грязный уличный кот, которого пустили на порог погреться, а он уже сидит на столе, оставив грязные разводы на белой скатерти.
— Да. — Он снова оказывается рядом. Его руки ложатся на мои плечи, большие пальцы чертят на ключицах и шее узоры, от чего у меня волнами мурашки и дробно сердце о ребра. — Я хочу тебя, хочу проводить с тобой время, встречаться — говорит приглушенным мягким, как бархат, голосом.
— Нет. Ты мой ученик и ты несовершеннолетний…
Он хватается за эти слова, не дав закончить:
— То есть, если бы мне было восемнадцать, ты бы согласилась?
— Нет. — Машу головой, но как-то слабо, что и самой не особенно верится. Ох, и почему же я не могу быть достаточно убедительной?
— Ты врешь. — Он обхватывает мое лицо и заставляет посмотреть в глаза. — Я вижу это в твоих глазах. Да ты бы меня и на порог не пустила и гнала бы, как щенка бездомного, если бы не чувствовала ко мне ничего. — Его губы так близко от моих, почти касаются при каждом слове. — И этого бы тоже не разрешила…
Поцелуй выходит легким, неспешным. Он, словно дает мне шанс отказаться, оттолкнуть его.
— Скажи, что я тебе не нравлюсь… — Прикосновения губ становятся настойчивее. Мне кажется, что я скоро задохнусь. — Скажи… что ничего не чувствуешь, чтобы я поверил… тогда я отстану.
Я знаю, что должна сказать, но язык будто прирастает к нёбу.
— Максим!
— Вот видишь. Ты не можешь. — На губах довольная улыбка и снова, будто лампочки зажигаются в глубине синих глаз.
— Поговорим об этом, когда тебе будет восемнадцать, и когда ты окончишь школу, — Я отстраняюсь и отхожу от него на пару шагов. — А сейчас ты должен вести себя со мной, как и положено: я — учитель, ты — ученик. И ничего больше. — Демонстративно смотрю на часы на руке. — Уже поздно. Тебе пора уходить.
Уже на пороге, неспешно натянув куртку и стоя в проеме открытой двери, он оборачивается со словами:
— Я подожду до своего дня рождения.
Он бодро сбегает по ступеням вниз, а я прислоняюсь к двери спиной почти без сил. Слишком много всего произошло за этот день. А я и так на нервах в последнее время.
Мне долго не спится. В темных углах квартиры мерещится что-то страшное, жуткое и телевизор совсем не отвлекает. То вдруг волной нахлынут воспоминания о странном разговоре с Максимом, и я себя ругаю в миллионный раз за то, что вела себя как дурочка малолетняя. А то вспоминаются его поцелуи, его руки на моих плечах, его гипнотически-завораживающие взгляды, и жар разливается по телу. В общем, уснула я почти перед самым будильником.