— Жалко тебе брата? — спросил Матвей Алексеевич. Спросил потому, что томительно было молча слушать крик лягушек да неумолчный звон комаров.
— Жалко, почему не жалко, — отозвался Иннокентий, посапывая трубкой. — Но умереть может каждый. Может, и лучше, что умер. У него глаза испортились, охотиться не мог, какая это жизнь.
Иннокентий помолчал, потом заговорил снова, подбирая более понятные для русского слова:
— Придет время, мой родич вернется. У нас, у нанай, так говорят: душа у каждого человека есть. Душа все равно маленькая птичка. Омия называется. Вселится омия в беременную женщину, потом в самого ребенка.
Поэтическая версия о душе заинтересовала Матвея Алексеевича.
— Если ребенок умрет до года, — продолжал Иннокентий, — так его хоронят по-особенному. В дупле дерева прячут, чтобы птичка-душа могла легко вылететь наружу, чтобы не пропала душа. А если в землю хоронят ребенка, так от его тела протягивают наружу нитку, над могилой устанавливают прутик: сидеть птичке. А мать приходит и выдаивает на могилу из своей груди немного молока для омия-души.
— А потом куда девается птичка?
— Улетает в буни. Место такое, где душа живет до нужного времени, чтобы снова вселиться в рождающегося человека.
Иннокентий очень трогательно и живописно рассказывал о переселении души в загробный мир — буни. Только шаманы знают, где находится буни. Пору-шаман тоже знает. Иной мир далеко на западе, где каждый день садится солнце. Вечный мрак царит там. Нелегко душе. Она терпит холод и голод, питается углями потухшего костра. Целую жизнь живет во мраке душа. Потом попадает к великим — старухе Тагу Мама и старику Сихинэ Мафа. Добрые Тагу и Сихинэ, справедливые. Они кормят, выхаживают душу. А когда она окрепнет, возвращают на землю в виде птички. Жизнь вечна!
Матвей Алексеевич не заметил, как задремал под мерную речь старика. И увидел он вдруг, что у костра сидят на корточках старик и старуха в расшитых нанайских халатах. Они курят длинные трубки и смотрят на него добрыми, улыбчивыми глазами.
«Кто вы такие, как сюда попали? — воскликнул Матвей Алексеевич. — Вам нужна моя помощь?» Потер виски отяжелевшей рукой. «Или мне самому нужна помощь?»
Гости понимающе переглянулись. Голубые кольца дыма повисли над их седыми головами.
«Не мы пришли к тебе. Пришел ты к нам, человек. Мы — хранители душ, Тагу и Сихинэ», — сказал старик и взял его за руку.
— Вставай, Матвей! Сергей из Сретенска приехал!
Матвей Алексеевич открыл глаза. Иннокентий тряс его за плечо. Уже рассветало, красная полоска зари отдалила синие хребты гор от неба. У дымокура — Сергей Киле. Лицо у него серое, тусклое. У ног лежат сваленные в кучу мешки и ящики.
Матвей Алексеевич в тревоге вскочил, но, почувствовав привычную крепость мускулов, успокоился; он не болен, просто переутомился.
— Ты стонал, зубами скрипел, я испугался, разбудил тебя, — оправдывался Иннокентий.
— Сон приснился, — улыбнулся Матвей Алексеевич. — Ну, рассказывай, как съездил, — обратился он к Сергею.
Вести Сергея не особенно утешительны. Совсем мало, до смешного мало, привез он медикаментов. Не дали в волости простыней, одеял, не выделили продовольствия. Матвей Алексеевич не верил своим ушам.
— Подожди, а мандат ты показывал? У председателя исполкома был? — допытывался он.
— Председателя нет, уехал куда-то. У Киреева был, спорил с ним. Говорит: «Нет медикаментов, в Хабаровск обращайтесь!»
— В Хабаровск!.. — Мартыненко кипел от негодования. Ехать в Хабаровск — значит потратить десяток дней.
Он решил с первым же пароходом отправиться в волость и добиться своего.
Не успел Матвей Алексеевич лечь после ночного дежурства, как прибежала Груша. Побледневшая, с трудом переводя дыхание, торопливо сказала:
— Матвей, беда, больного унесли нанайцы. Знаешь, который лежал у самой двери. С трахомой который.
— Кто унес? — вскочил с постели Матвей Алексеевич.
—Родственники, наверно. Пока я ходила за водой, пришли и унесли.
— Но в чем же дело?
— Вот иди, послушай. Там еще несколько человек собралось. Кричат, грозят разнести всю больницу, если не отдадим больных.
Около амбара стояло несколько охотников. Они что-то выкрикивали по-нанайски, наступая на Иннокентия и Сергея, загородивших вход в больницу.
Матвей Алексеевич, разгневанный, подошел.
— Что вам тут нужно, граждане? — крикнул он.
— Родичей наших давай!
— Умрут все здесь.
— Двое уже умерли, и остальные умрут!
— В больницу пускай нас, чего держишь!
— Они умерли потому, что поздно попали в больницу, — пытался урезонить их Матвей Алексеевич. — Вы хотите, чтобы и другие умерли? Хотите, чтобы заразились все жители стойбища?