Груша и Матвей Алексеевич вошли в фанзу. Внутри было темно, пахло рыбой и дымом. На нарах метался в бреду человек, закутанный в тряпье. Фельдшер присел на краешек капа, взял больного за руку. Учащенный пульс, жар. Ясно: тиф!
Больной бредил, порывался встать. Груша напоила его из ложки водой, обтерла воспаленное лицо.
— Он с медведем борется. С медведем-духом, — прислушавшись к бормотанью Акунки Бомбо, сказал Иннокентий. — Ты бы, Матвей, помог ему бороть медведя-духа.
Сказано это было с такой непосредственностью, что Матвей Алексеевич и Груша, как ни тяжело им было смотреть на больного, улыбнулись.
— Не медведь, а тиф — злой дух. Он терзает твоего земляка, — сказал фельдшер. — Дух-то этот поменьше твоего мишки, но позловреднее и поопаснее. Так-то, милый мой друг Иннокентий. А бороться — попробуем. Помогать будешь?
— Я шаман разве? — недоверчиво покосился на лекаря Иннокентий.
— Так ведь и я не шаман.
— Ты ученый. Мне Сергей говорил.
— В больницу таких, как Бомбо, надо, Иннокентий. Хотя я и ученый, а нам с Грушей дело это не под силу. Вот и помогай.
— А что, разве не помогу? Давай чего делать, — с готовностью согласился старик.
— Вот и отлично. Иди жердей наруби. Носилки делать станем. Найди себе помощников.
Необычные посетители дома Акунки Бомбо привлекли внимание жителей стойбища. Они заглядывали в дверь, пытаясь понять, что делают русские в доме. Мартыненко уже собирались отправиться к другим больным, как в дверь, расталкивая людей, вбежала встревоженная молодая женщина, жена Бомбо. Она бросила связку свежих чебаков на земляной пол и метнулась к больному. Поправила лохмотья, заменявшие ему одеяло, пристально посмотрела мужу в лицо. Тот застонал. Нанайка облегченно вздохнула. Видно, она боялась: не сделали ли чего плохого ее мужу незнакомцы? Женщина с неприязнью посмотрела на Матвея Алексеевича, перевела взгляд на Грушу и что-то сказала по-нанайски.
— Она говорит: «Зачем пришли сюда лочи в белых халатах? Пусть они оставят дом Бомбо. Их присутствие злит духов», — перевел подоспевший Иннокентий.
Он приволок несколько жердей. Старику помогал парень с косой, в котором Матвей признал Качатку. Парень широко и дружелюбно улыбнулся фельдшеру. «Значит, не обиделся, что отца не оживил», — отметил Матвей Алексеевич.
А у стоявших рядом с ним людей лица были сумрачны, сердиты.
— Да, да, говорит: зачем пришли... — подтвердили из толпы.
Жителей поселка, видимо, не меньше жены Бомбо интересовал этот вопрос. В глазах людей были страх, недоброжелательность и любопытство. Ну какой хороший человек пойдет в стойбище, которое поражено злым духом! Тут самим давно надо бежать в тайгу, путая следы, чтобы черт не нашел, да жалко родичей, жалко бросить стойбище, избранное предками. А чего нужно этим двум, в белых как снег халатах?
— Мы пришли, чтобы лечить больных, — стал растолковывать Матвей Алексеевич, чувствуя враждебное настроение толпы. — Нас Советская власть послала,
Напряжение заметно спало. Люди заулыбались, задвигались, обмениваясь замечаниями.
— Советская власть — это хорошо! Паши партизанам помогали, когда тут японцы и белогвардейцы были.
— Партизаны от смерти много нанай спасли.
— Петр и Мария тоже были партизаны. Хорошие люди!
— Ну вот, видите! Я тоже партизаном был, в отряде Бойко-Павлова. Слыхали о таком? — сказал Матвей Алексеевич.
Все согласно закивали головами. Они знают Демьяна Бойко. Он в Соргоне бывал.
— Я у него проводником ходил, — с гордостью заметил Иннокентий. — Далеко водил в тайгу, к Мяо Чану, калмыка ловили.
— Мясо давали партизанам, рыбу, — вспоминали нанайцы.
— Выходит, вместе беляков-калмыковцев били, а теперь вместе болезнь побеждать будем. Так? — улыбнулся фельдшер.
Пока Матвей Алексеевич беседовал с мужчинами стойбища, Груша знакомилась с женщинами. Она уже успела побывать в нескольких домах. Не столько словами, сколько лаской и милой женской добротой ей удалось расположить к себе нанаек.
Матвей Алексеевич отыскал Грушу в дальнем конце стойбища. Она сидела в окружении женщин, что-то наперебой говоривших ей. Миловидная девушка угощала Грушу жимолостью. «Ну, милая, ты преуспела больше меня», — с нежностью подумал Мартыненко, сравнивая свой стихийный митинг с этой сердечной беседой.
Лишь через два дня фельдшер смог зайти к Петру Щуке. Невысокого роста, похудевший, обросший золотистой бородкой, Петр лежал на кровати, покрытой дерюжным одеялом. Серые глаза ввалились, но их живой блеск свидетельствовал, что здоровье идет на поправку. В горнице, где стояла кровать, было чисто и уютно. На желтом полу — самодельные половички. На окнах — горшки с геранью.