Я по-прежнему был влюблен в Наину, но как будто отлепился от нее. Теперь я снова видел ее по-иному: рыжие конопушки на переносице, слегка искривленный зуб во рту, слишком массивная задница. Даже довольно буйная растительность у нее между ног – первоначально предмет особенного моего вожделения – уже раздражала, и я разными намеками и шуточками заставил Наину побриться.
Заодно она решила и подстричься, знакомая по общежитию безжалостно срезала ей длинные, дивно пахнущие каштаново-рыжие пряди. С модным ежиком на голове Наина стала казаться мне мальчиком. Раньше в постели я привык брать ее сзади, схватив и удерживая рукой рассыпающиеся волосы, напоминавшие лошадиную гриву. Теперь же, когда она поворачивалась ко мне спиной, я невольно вспоминал слова, слетевшие у нее с языка во время нашей памятной перебранки; вдруг она права, и я – латентный гомосексуалист? От этой мысли у меня не раз пропадала эрекция.
К моему ужасу, Наина, видимо, тоже почувствовала в себе что-то особенное, потому что стала настойчиво просить меня о противоестественном проникновении. Мы попробовали, но ей сделалось больно.
Как-то ночью я проснулся от испуганного шепота Наины: она пошла в туалет, и пока была там, кто-то слегка подергал за ручку двери. Так мы узнали, что у нас есть сосед. Более того, он, как мы сообразили, никуда и не пропадал, был здесь и раньше – все те две недели, что мы уже провели в новом жилище. А мы-то, думая, что никому не мешаем, днем и ночью давали себе волю во всем! Не всегда закрывали дверь в комнату, а часто даже и в душевую, когда предавались там любви в струях падающей воды. Грибулька – так я прозвал этого соседа, потому что он вел себя тихо, как гриб в лесу, – так вот, Грибулька, это мной позже мельком виденное существо, все время таился в своей запертой изнутри берлоге, не зажигал света и не издавал ни звука, вероятно, прислушиваясь к вакханалии, творящейся у его соседей.
Каждый вечер Наина что-то писала в большой тетради. Помня ее наезд на мои стихи, я почти демонстративно не интересовался. Если бы я только знал!.. А впрочем, что было бы, если б я все узнал раньше? Да, в общем-то, ничего. Просто на неделю, на месяц, на день сократил бы себе то блаженство, что испытывал, находясь с Наиной.
Прошло столько лет, многое смешалось в моей памяти, потеряло календарную форму, обросло кораллами фантазии. Однако я совершенно ясно помню, как в один из январских дней покинул наше любовное гнездышко – умер тот советский поэт-песенник, платный семинар которого я некогда посещал. Я был обязан ему: он по собственному почину написал мне рекомендацию в Литинститут, где преподавал раньше и где его еще помнили. Рекомендация помогла – в том числе благодаря ей меня приняли «особым решением комиссии».
Второй раз в жизни переступил я порог Центрального Дома литераторов, но направился не в Большой зал, а в Малый. Часто потом приходилось мне бывать там, и всякий раз вспоминался тот печальный визит.
Почему-то обычный вход в Малый зал был в тот день закрыт, люди входили через боковую дверь, ведущую туда из холла, где теперь стоят столики знаменитого ресторана ЦДЛ. В холле же, опустившись в кожаное кресло, плакала Валентина Толкунова – в ее репертуаре были песни на слова умершего.
Сам поэт – седой и строгий, каким я не видел его в жизни, – лежал посреди зала в гробу, поставленном на задрапированный красным бархатом стол. В углу жались мои знакомые по семинару. Поклонившись мертвому, я отошел к ним.
Потом были переполненный автобус «Ритуала» и дорога на близкое Ваганьковское кладбище. От кладбищенских ворот мы, семинаристы, как более крепкие, понесли гроб на плечах до разрытой могилы. Я удивился, увидев на участке старинные, прошлого века надгробия с фамилией, которую носил покойный – а я-то думал, что вся его семья нашла последнее пристанище в Рыбинске, откуда сам он был родом.
С Ваганьковского я поехал не в МГУ, а домой – я заранее предупредил Наину, что хочу провести пару дней дома.
- А ты можешь пока съездить в Протвино.
Наина обиженно отвернулась:
- Сама разберусь, что мне делать.
Когда на следующий день я появился в общежитии, Наины там не было. Подождав ее до вечера и решив, что она отправилась к сыну, я уехал.
Назавтра – это был день начала зимней сессии – я столкнулся с Наиной возле институтской проходной.
- Где ты была?
- А тебе-то что? Надеюсь, ты весело провел время у своей мамочки?
- Наина! Ведь ты сама все время ездишь домой, к матери и сыну, так почему бы мне хоть иногда не навещать свою мать?
- Это другое дело. Я женщина, а ты мужчина. Мужчина, если он чего-то стоит, должен обходиться без материнской опеки. А ты всегда готов спрятаться за маменькину юбку. И кто ты после этого? Маменькин сынок!
- Я тебя не понимаю…
- А что тут непонятного? Мой бывший муж, и тот был мужественнее тебя. Он готов был носить меня на руках, всегда только и ждал любой моей просьбы, готов был удовлетворить любую прихоть! А что можешь дать мне ты, живущий на мамкины подачки, кроме своих возвышенных речей?..
Лекция должна была уже начаться, но мы топтались во дворе. Потрясенный, я слушал Наинины откровения молча.
- Ну и что мне прикажешь с тобой делать? По паспорту ты старше меня на год, а по разуму – совсем ребенок. Один ребенок у меня уже есть, спасибо, мне нужен муж, сильный мужчина, за спиной которого я буду чувствовать себя в комфорте и безопасности. А моему сыну необходим отец, который дарит ему не машинки от случая к случаю, а настоящую заботу, ежедневно. Короче, я хочу нормальный дом, мне уже до смерти надоело болтаться по общежитиям! Ну а тебя, конечно же, все устраивает в такой ситуации – можно приезжать и уезжать, когда вздумается. Тебе это так нравится, это же твой жизненный идеал, твой принцип. Уверена, ты собираешься и дальше заниматься самолюбованием в музеях и парках, не так ли? Будешь до конца дней онанировать на свое отражение, пописывать стишки в предвкушении того, как у тебя встанет. А я, по-твоему, должна все это время лежать где-то без трусов и ждать руки по швам твоего небесного явления? Зачем я вообще с тобой связалась? С самого начала было ясно, что ты тепличное растение. Чистенький такой, интеллигентненький… Хотя потом на какое-то время мне показалось, что ты можешь измениться… Ты хорошо мне лижешь, дружок, правда, и таких оргазмов у меня раньше ни с кем не было. Но оргазм – далеко не все в этой жизни, малыш… Знаешь, я поняла: тебе нужна не я, а вторая мамаша, лет сорока, которая будет тебя кормить, поить, спонсировать, восторгаться тобой и твоими стихами и трахать на ночь, а утром отводить за руку на учебу. Ладно, пора идти. Ты идешь?
Не дождавшись ответа, Наина развернулась и вошла в здание.
Мог ли я последовать за ней, сидеть бок о бок на лекции, в столовой? Мне хотелось сделать с ней то же, что сейчас сделала со мной она, – ударить, пронзить ее каким-нибудь острым и страшным словом. Но такого слова не было. Меня как будто обезоружили, причем не в бою, а исподтишка вытащили шпагу из ножен: я судорожно хватался рукой за пустоту.
- А ты чего, серапионов брат, опаздываешь на лекцию? Как твоя фамилия?
Это ректор, проходя мимо, вдруг обратился ко мне.
- Отпросился… Заболел…
Вымолвив это, я почти бегом бросился вон из института. На Бронной кто-то окликнул меня по имени, но я повернул к бульвару, пересек его и углубился в сеть узких улочек позади здания нового МХАТа, похожего на задрапированный красным бархатом стол с гробом.
Мороз щипал за щеки, колол в непокрытую голову, но солнце светило ярко, будто перед апокалипсисом. Петляя, вышел я на Большую Никитскую против Консерватории, поскользнулся на тротуаре, уронил шапку, выматерился, перебежал через проезжую часть, двинулся, подволакивая ногу, влево, к Моховой, потом вправо, к Волхонке.
Миновав Дом Пашкова, демонстративно повернутый задом к Кремлю, я понял, куда подсознательно направляюсь, – впереди был Пушкинский музей.