«В сущности, все эти древние греки – гомики, – мрачно рассуждал я, спустя пятнадцать минут, слоняясь по красностенным залам и разглядывая статуи с отбитыми членами. – И вся античная культура – это культура гомосексуализма. Вот, например, Лаокоон. Вроде сюжет взят из мифа, но если присмотреться, что тут собственно изображено? Голый дядька стоит в окружении обнаженных мальчиков, в напряженной, совершенно неприличной экстатической позе, повитый с ними чем-то вроде длиннющего члена, хоть нам и внушают, что это всего лишь какой-то там удав».
«А еще, как нам лицемерно заявляют всякие подозрительные ученые, у всех античных статуй якобы оттого такие маленькие причиндалы, что они, мол, отвлекают ценителя от созерцания прочей телесной красоты. Гы-гы-гы! Не проще ли предположить, что таковы были вкусы заказчиков, да и самих скульпторов, конечно. Этих похотливых извращенцев интересовал не уд, а крепкая мужская задница».
«Не случайно в позднейшие века, в эпоху так называемого Возрождения, именно гомосексуалисты-эстеты приветствовали появление Микеланджело, с его подражаниями, а то и подделками античности, – ехидно думал я, сидя в большом зале перед титанической статуей Давида. – И кто были эти собиратели языческих древностей? Римские папы! Коллекционеры! Это ведь именно по их коллекциям потом давались бесчленным Аполлонам прозвища Бельведерских».
Затем злоба моя перекинулась на музей вообще:
«Чего мы гордимся этим собранием голышей? Ведь даже скульптуры тут ненастоящие! Папаша Цветаев расставил по залам слепки и всякие гальванокопии, потом другие сунули для порядка пару египетских пересушенных мумий, а чтобы совсем уж не позориться, добавили несколько экспроприированных в революцию картин, и типа все круто, можно мемориальную доску на стену вешать. Ей-богу, музей подарков Сталину должен был смотреться здесь интереснее, хотя бы не так фальшиво».
В зале французской живописи, где с оранжерейного потолка в подставленное уборщическое ведро гулко капала вода, я остановился: Анри Руссо, как обычно, приковал меня к месту. «Муза, вдохновляющая поэта» в ту пору еще не переехала в соседнее здание. Передо мной в иной реальности висела в воздухе огромная бабища, указующая вверх двумя толстомясыми перстами. Рядом с ней, в устойчивой позе располагался угловатый увалень, с белым пером в одной широченной лапе и свернутым в трубочку свитком в другой.
В сумерках я покинул музей. Москва была уже залита огнями. Напротив, в недостроенном Храме Христа Спасителя, на строительных лесах искрилась сварка.
Куда мне теперь отправиться?
На «Кропоткинской» я пропустил несколько поездов в обе стороны. Наконец, решившись, поехал в Университет.
На проходной меня задержали. Охрана внезапно повысила бдительность: мой студенческий билет не просто проводили взором, но взяли у меня из рук и раскрыли.
- Почему проходим не по билету МГУ? Так-так. Литературный институт? Что ж, билет мы пока отберем. Кто вы там по фамилии?..
Я соврал, что случайно и только сегодня взял билет своего литинститутского приятеля, а он, соответственно, забрал мой.
- Так-так-так. А на каком этаже тут живете, в какой комнате?
- Я тут не живу. Живу в городе, у себя дома. А сюда просто пришел к однокурснику, за книгой.
На меня посмотрели скептически.
- Ладно, проходи. Спиртного с собой нет?.. Куда побежал! Билет-то свой возьми!..
В комнате, когда я открыл входную дверь, горел свет. Наина была на месте. Войдя, я не посмотрел на нее, но краем глаза заметил, что и она не повернула головы в мою сторону.
Я переоделся, сходил помыть руки, вернулся и лег на разобранную кровать.
Наина сидела за столом с включенной лампой и что-то, по своему обыкновению, писала в пухлой тетради. Я слушал, как скрипит стержень по бумаге.
- Я была у Саида.
Наина прекратила писать и теперь смотрела в окно.
- У какого еще Саида?
- У того, кто ведет в институте семинар драматургии.
Я вспомнил. Действительно, был там такой средних лет мужик, кажется, абхаз.
- И чего?
- Чего? Я ночевала у него все те дни, когда тебя не было здесь.
Я молчал.
- Ты не хочешь меня ни о чем спросить?
О чем тут спрашивать? Все и так было ясно.
- Ну… Понравилось?
- Не хами мне. Нет, между нами ничего не было, хотя он этого очень хотел. Мы даже спали с ним в одной кровати. Можешь мне не верить, но я все-таки сохранила тебе верность.
Все-таки! Боже мой! Разумеется, я ей не верил.
- Могла бы и не сдерживаться. Если хочешь знать, я вчера встретился с одной знакомой и уж с ней-то ни в чем себе не отказал.
- С Машкой? Я так и знала…
- Это не важно, и ничего ты знать не могла.
- Ну и как она в постели?
- Тебе-то что?
- Да так просто…
Мы помолчали. Вдруг Наина повернулась:
- Она лучше, чем я?
- В каком смысле «лучше»?
- Не прикидывайся! Ты прекрасно понимаешь. Ты лизал ей? Она у тебя брала?
- Послушай, Наина…
- Нет, ты мне скажи! Как ты трахал ее – сзади, поставив на колени? Ты ведь это любишь больше всего. Ты ведь у нас жеребец! Да? Да? Или это она кричала тебе «но-но», когда скакала верхом? Скажи, скажи мне сейчас же и вот этим самым ртом, все еще вымазанным в ее брызгах!.. Под-донок!..
При этих словах Наины я почувствовал возбуждение. Она еще что-то кричала, оскорбляла меня. А смотрел отрешенно и представлял себе, как обросший по всем телу курными кудряшками волос кавказец долбится в ее отставленную задницу.
- Подонок!.. Гад!..
И тут я ударил ее. Нет, не так, как мог бы ударить мужчину. Я влепил ей пощечину. Не со всей силы, чтобы как-то повредить ей лицо, но достаточно чувствительную, чтобы заставить ее взять паузу. Сел на кровати и, не размахиваясь, выбросил вперед руку с раскрытой ладонью. Показалось, что в окне зазвенело стекло.
Наина замерла от неожиданности. Тогда я подскочил к ней, схватил за плечи, рывком поднял со стула.
- Сейчас я покажу… как это было…
С этими словами я швырнул Наину на кровать. Она не сопротивлялась, только глядела на меня с ужасом.
«Что же я такое творю?», думал я, сдирая с Наины майку, домашние шорты и, наконец, трусы. В последний момент, стоя на коленях, она попыталась вырваться, но я схватил ее за обе руки и заломил их назад.
Что было дальше? Я помню это, как в тумане. Помню, что хлестал Наину сначала ее собственной майкой, а потом, приказав ей стоять, как стояла, снял брючный ремень.
Я стегал ее ремнем то слева, то справа, то опять слева, то снова справа, и вдруг заметил, что она двигается, насаживаясь на меня, в том же ритме. Лицо Наина уткнула в подушку, но все равно было слышно, как она кричит и плачет от боли, унижения и… удовольствия.
Кончив, я перевернул ее. Зареванные щеки Наины пылали, особенно левая, куда я ударил ее. Глаза сверкали, и я видел в них все сразу – ярость, негодование, даже презрение, страх, восторг, торжество и покорность, а над всем этим возвышалась и трубила в фанфары дикая, звериная похоть.
- Шлюха… Какая же ты шлюха…
Я хлестнул ее пару раз по задранным бедрам и вошел снова. Теперь мой гнев почти пропал, я опять превратился в послушного и сильно раба моей госпожи. И Наина скоро это почувствовала.
- Долби, долби меня! Пригвозди меня к стенке!
Она обхватила меня руками и ногами, когда я поднял ее с постели и прислонил спиной к противоположной стене.
«Да! Да!», стонала Наина. «Любимый!..»
Наши губы слились в поцелуе.
На этот раз мне даже не пришлось целовать ее как-то иначе – вся простыня и даже пол в том месте, где я взял ее у стенки, были мокрыми от исторгнутой в экстазе любовной влаги, как и подушка – от ее слез.
- Странно, все это было так странно, – бормотала Наина чуть погодя, свернувшись калачиком и прижавшись ко мне. Она обращалась куда-то в пространство, ее мысли витали где-то далеко.
Я молчал, автоматически гладил ее по спине, чувствуя пальцами вспухшие полосы от ударов ремнем. Я был здесь и сейчас и видел, что все рухнуло, что назад пути нет. А напоследок еще и открыл ящик Пандоры, выпустив нечто чудовищное, отвратительное и… одновременно соблазнительное. Какая теперь любовь, какой секс может быть у меня с Наиной после этого? Все прежнее казалось игрушечным, пресным, просто смехотворным. А если я попробую снова… Ну нет, этого нельзя повторять, нельзя, никогда! Ведь если еще только раз…