Ночью во сне видела Колю. Он шел в каком-то неземном сиянии, приблизился ко мне и склонился. Как мне показалась, он был недоволен. Проснувшись, я подумала, что предала его, предала свою мечту.
Пишу это уже через неделю, в Протвино, вспоминая. Раны мои все еще побаливают, но постепенно затягиваются. Я говорю, прежде всего, о душевных ранах. А тело бережно хранит все отметки, по которым, рассматривая себя сейчас в зеркало, я в малейших подробностях могу восстановить каждый удивительный день.
Распахнула халат и раздвинула ноги. Соски, конечно, ужасно разбухли. Как будто я опять собралась родить. На внутренней стороне бедер много синяков, на внешней полно ссадин.
Милый, милый мой, если бы ты только знал, какое потрясающее волшебство, какое во всех смыслах глубокое преображение всю неделю творил со мной твой роскошный и сильный член!
Ну вот, не могу больше, бегу в душ.
Октябрь. Погода испортилась, похолодало, почти каждый день идет дождь. Но это даже неплохо: мы почти не выходим наружу, вялясь часами в постели. Мой партнер уже неплохо освоился, и я поражаюсь тому, как часто и с какой силой он берет меня.
В институт мы ездим далеко не на все занятия, а иногда вообще не встаем утром. С большим трудом заставляю себя каждую пятницу подняться и поехать в Протвино. Поэт всякий раз галантно провожает меня до автобуса. Интересно, насколько его хватит?
Я стала более придирчиво изучать его. Нет, он совершенно не похож на Колю. У него интересная манера во время разговора все время жестикулировать наподобие балетного танцора – движения гибкие, плавные. Что бы ни делал, сидит ли при этом или стоит, он принимает скульптурные позы, – вначале я думала, что он выпендривается передо мной, но так он ведет себя постоянно и всюду, то есть это у него врожденное. Слегка раскосые серые глаза (у Коли – голубые, а у Сёмы были карие) и вкрадчивый голос нравятся мне в нем, пожалуй, больше всего. Ну, и член, разумеется. Вообще, если бы его член по нескольку раз в день не пронзал меня чуть ли не до самого сердца (образно выражаясь, естественно), можно было бы принять моего прекрасного мальчика за нетрадиционно ориентированного. Тьфу-тьфу-тьфу, конечно!
Кстати, сейчас он позволил накрасить себя перед намечавшейся вечеринкой. Я подвела ему глаза, слегка попудрила, мазнула помадой губы, брызнула лаком – и получился прямо-таки настоящий трансвестит, похожий до ужаса. Вначале он был смущен, краснел, однако, стоило мне сказать, что его поэтические кумиры, например, обожаемый Кузмин (известный гомосексуалист, между прочим), вовсю пользовались косметикой, как поэт тотчас воспрянул духом и даже по собственному почину надел мои перстни на свои тонкие (ах, какие тонкие и нежные!) пальцы.
Позднее в тот же день. Вообще-то, я заметила, что при всем его упрямстве, он легко позволяет управлять собой, если ты подберешь к нему ключ или, вернее сказать, найдешь необходимые рычаги. Один из них, самый очевидный и первоочередной, это, разумеется, его пенис. Стоит только намекнуть на возможность минета – и рычаг уже приведен в действие. Более разнообразные и, так сказать, долгоиграющие команды отдаются с помощью других, скрытых в глубине приспособлений. Он ведь все еще воображает себя выдающейся личностью, и обожает, когда я активно стимулирую с этой стороны его гипертрофированное самосознание. Да если бы я только захотела, с помощью всего пары-тройки таких рычажков смогла бы направлять самовлюбленного молодого самца куда угодно, а хоть бы и подальше. Возможно, что скоро я именно так с ним и поступлю.
…Перечитала вчерашнюю запись и поняла, что все еще злюсь на него за то, что вчера он прямо при мне нахально заигрывал с одной бабенкой из института. Эта гадина приперлась на поэтический вечер в наше общежитие. У них еще до меня был роман, впрочем, как я понимаю, абсолютно невинный с его стороны. Видимо, девчушка решила, что теперь, когда мальчик кое-чему научился, она тоже может попользоваться.
Я не мешала им болтать, но все время следила и в какой-то момент готова была убить обоих, уж точно эту мерзавку. А мой накрашенный позер, кажется, так ничего и не заметил ни в ней, ни во мне. Впрочем, есть вещи, которые видны только женскому глазу.
Вернувшись в комнату он, как ни в чем не бывало, занялся со мной любовью.
…Сегодня ему особенно нравилось, когда я была сверху. Каждый раз он буквально умолял меня оседлать его. Мне эта поза не нравится, потому что, находясь в ней, я почти ничего внутри себя не чувствую. Испугавшись, что он слишком уж войдет во вкус и растеряет все старание, с которым аккуратно вылизывает меня, я специально двигалась медленно, а то и вообще замирала и сбивалась с ритма – лишь бы только он так не кончил.
…На моего чистоплюя с каждым днем в институте повышается спрос, теперь он в центре внимания сразу нескольких искательниц его дивного тела («дивный» – один из тех дурацких эпитетов, которые он употребляет постоянно и к чему ни попадя). С какой-то из них – я пока не выяснила, с кем именно, – он ездил без меня в Театральный музей на кружок йоги. Я прекрасно понимаю, что это только начало. Сперва ему там покажут несколько гибких поз, потом сделают перед ним растяжку, продемонстрируют закинутые за уши ноги. А закончится вся эта гимнастика в постели.
Есть, правда, и другой вариант, более доступный. Это крашеная канарейка, наша великовозрастная однокурсница Ира, преследующая моего парня повсюду. Меня она словно бы не замечает. Периодически подсовывает ему листы с влюбленными признаниями, которые я потом заставляю его читать мне вслух. Он самодовольно смеется, я тоже, но мой смех походит скорее на предостерегающее шипение змеи.
Добрая,
добрая,
добрая,
как кобра, я.
…Гуляли по Пречистенке, пили пиво и смотрели, как турки строят Храм Христа Спасителя, почти уже готовый. Потом начался дождь, и я направилась было в метро, но поэт потащил меня в Пушкинский музей. Там, среди милых его сердцу статуй, мы бродили часа два.
Он много и интересно рассказывал почти о каждой скульптуре и картине – видно, что часто и давно здесь бывает.
На обратном пути был погружен в себя, забавно отвечал невпопад на мои вопросы и, казалось, напряженно решал что-то в уме. А когда мы пришли в комнату, кинулся к столу, схватил ручку и бумагу и записал стихи, после чего в каком-то особенном восторге занялся со мной любовью.
Стихи я вкладываю в дневник – на память. Наконец-то он написал нечто более-менее реалистическое, без буддизма. Полагаю, что это – мое влияние.
Музей. Аполлон Бельведерский
Стоит в наготе олимпийской.
Смеются нахальный и дерзкий
Над богом с отколотой писькой.
О чем-то бормочет подружке
Студент, насосавшийся пива,
И тут же, ведомый под ручки,
Поэт ухмыляется криво.
Служа сумасшедшему веку,
Среди мирового паскудства
Давно здесь утратили веру
В священную силу искусства.
…Вчера во время перекура эта убогая перечница Ира приковыляла под лестницу, где мы все обычно сидим. Сама-то она не курит, просто решила быть поближе к предмету своего домогательства. Мы как раз говорили о том, почему каждый из нас решил поступать именно в Литинститут. Я сказала, как бы в шутку: “В моем случае это произошло почти случайно. Но у меня, в отличие от некоторых, полно времени, чтобы одуматься и поступить куда-нибудь еще”. Канареечка прямо-таки вспыхнула при этих словах и вся задергалась, но молча прожевала (приятного аппетита, старуха!) и быстро ушла.
…Памятуя о том, как он, накрашенный, читал недавно стихи, хорохорился и строил глазки той своей паскуде, решила проучить его. Попросила встать в постели на четвереньки, начала облизывала ему ягодицы, а потом, как бы невзначай, попыталась вставить внутрь палец. Он вздрогнул, как от удара током, рывком перевернулся на спину, побледнел и вообще очень сильно распереживался. Как я ни упрашивала, пытаясь обратить все в шутку, он ни на что такое уже не поддался и только смутился еще больше. Кроме того, у него впервые в такой момент пропала эрекция и я, уже досадуя на свою глупость, чуть ли ни целый час возбуждала его руками и ртом.