…К бесспорным его достоинствам можно отнести большую начитанность, благодаря чему его можно использовать как исторический справочник, а также то, что он не обращает никакого внимания на мои месячные, даже напротив, только возбуждается (уверяет, что его в эти дни как-то особенно будоражит мой запах). В первый раз, в начале нашего близкого знакомства, я уехала в Протвино, а теперь хотела притвориться заболевшей. Но разве можно таким вот образом оградить себя от его настойчивых ухаживаний? Пришлось объяснить ему все. Он не удивился, хотя признался, что не совсем меня понимает. Вид крови его, однако, не оттолкнул, скорее наоборот, и тогда я сказала: “Ты словно бы опять лишил меня девственности”.
Как обычно, он сначала вылизал все, что нужно, а потом вошел сзади. Никогда не думала, что в критические дни любиться так приятно. Хотя кончила я всего один раз, да и то несильно, сам процесс доставил незабываемое удовольствие (специально употребила здесь три последних слова – на семинаре в институте нам сегодня втолковывали, что это штамп и что так писать художественную прозу нельзя).
…Люблю ли я его? Пожалуй, можно сказать так: увлечена им. Люблю им любоваться и с ним любиться. Как можно чаще и подолгу. Но все это еще не настоящая любовь. Сможет ли она когда-нибудь стать настоящей? Это интересный вопрос.
Я вижу, что он, при всей своей воспитанности, страшный сноб. Например, тщательно избегает разговоров о Васе и, кажется, уже досадует на меня из-за ребенка, хотя старается этого не показывать. О браке тоже пока ни слова. Однако я, достаточно хорошо изучив его характер, уверена, что могла бы без труда женить такого на себе.
Нужен ли мне сейчас муж? С одной стороны, не помешало бы устроиться в Москве поудобнее. И в этом смысле кандидатура вполне подходит. Его мамаша вынуждена была бы в конце концов смириться со мной. Может, пора вынуть спираль и еще раз забеременеть? Вот будет сюрприз! У них большая квартира, не то, что моя “двушка” в Протвино, – вполне хватило бы комнат, чтобы разместиться всем.
Но что он за человек, с другой стороны? Сможет ли обеспечивать меня и моего сына? Пока он всего лишь студент, ни дня нигде не работавший. Живет тем, что получает от матери. Если он женится, то должен будет обязательно перевестись на заочное отделение, чтобы устроиться на нормальную работу. Когда я намекнула ему на это, он заявил с обычным своим апломбом, что собирается “самореализоваться”, на его языке это означает: “буду заниматься тем, чем захочу, а хочу я оставаться всегда причастным к дивному искусству”. Разве таков мужской подход к реальной жизни? Да и какая нормальная женщина позволит своей второй половине писать стишки, которые никого не кормят, даже их автора? Я достаточно нахлебалась этого с Сёмой, хоть он и не писал стихов, а просто лежал и ничего не хотел делать.
Есть еще одна причина, останавливающая меня, – Коля. Кроме нескольких почти случайных поцелуев, между нами так ничего и не было. Но когда, будучи дома, я вижу, как он проносится перед моими окнами на своем мотоцикле, то готова бросить все, даже Васечку, прости господи, только за один взмах его руки, призывающий меня.
Нет, Коля никогда не останавливается. Он даже не догадывается о том, как я его люблю, а я не в силах ему в этом признаться. В последний раз видела его выходящим из магазина с какой-то белобрысой девкой.
Я так люблю, что даже не ревную.
…Часто (вот и прямо только что), когда занимаюсь любовью в общежитии с поэтом, представляю себе на его месте другого – Колю, иногда Сёму. Сегодня не удержалась: выкрикнула имя бывшего мужа. В этот момент парень лизал меня. Он сразу остановился, вылез из постели и, огорченный, пошел курить на лестницу. Потом возвратился и лежал совершенно чужой, холодный и разобиженный. Я чувствовала свою вину перед ним – ведь он же, в сущности, не виноват, это я никак не могу воспринять его целиком и всерьез. Нет, никогда не будет у него даже мотоцикла, – мамочка не позволит: опасно, можно голову разбить.
Пришлось отсосать ему, хотя не особенно уже и хотелось. Теперь он спит счастливый.
…Любились прямо на лестнице в общежитии. Поэт приспустил джинсы, а я задрала юбку на живот. Одним пролетом ниже курила шумная компания, поглощенная спором и не замечавшая нас. Если бы кто-нибудь из них поднялся хоть на ступеньку вверх, его глазам предстало бы незабываемое зрелище. Сначала я подскакивала на холодном подоконнике, потом отдалась сзади, упершись руками в раму окна. Это, конечно же, напомнило мне тот раз, когда Сёма провожал меня впервые до дома и, прежде чем попрощаться, на последнем этаже, перед дверью на чердак овладел мною, положив под меня на пол лестничной площадки свою серую болоньевую куртку.
…Записываю сюда в кратком изложении наш разговор – типичный в последнее время.
Он (смущенно): “Наиночка…”
Я (глядя в потолок): “Наиночка слушает”.
Он (решившись, наконец): “Прости, пожалуйста, но я не смогу остаться с тобой на ночь”.
Я (насмешливо): “Какие-нибудь срочные дела?”
Он: “Я обещал сегодня быть дома”.
Я: “А где он, твой дом?”
Он (вставая с кровати): “Ну вот, опять ты начинаешь… Ты же прекрасно все знаешь”.
Я: “Да, я прекрасно знаю, что твой дом там, где нет меня, а я там, где нет твоего дома”.
Он молчит. Потом ложится со мной.
Он (своим самым вкрадчивым голосом): “Я приеду завтра пораньше, утром”.
Я молчу.
Он: “Ну что я могу для тебя сделать? Хочешь, пойдем завтра гулять в Нескучный сад? Хочешь…”
Я (перебивая): “Ты никуда не опаздываешь?”
Он (опять вставая): “Хорошо, подожди, я сейчас вернусь”.
Он уходит и возвращается через пять минут.
Он (радостно): “Ну вот, я остаюсь”.
Я (меланхолично): “И что сказала на это твоя мама? Как она без тебя?”
Он (морщась): “Ну не надо, пожалуйста… ”
Ложится опять рядом. Некоторое время лежит спокойно, потом поворачивается и целует мое плечо, начинает гладить грудь.
Я: “Можешь уезжать. Я тебя отпускаю”.
Его рука скользит по моему животу вниз.
Я (раздраженно): “Что это ты делаешь?”
Он закрывает поцелуем мне рот, одновременно пытаясь стянуть с меня трусики. Стягивает их, несмотря на мое сопротивление, впрочем, скорее театральное.
Я (освобождаясь на мгновение): “Ты уже уехал? Эй!”
Он улыбается. Я делаюсь вдруг нежной, разжимаю бедра. Его пальцы раздвигают меня и начинают поглаживать.
Дальше разговор продолжают уже наши тела.
…Он податлив, как глина, принимающая любую форму. Другой давно уже скандалил бы со мной. Сёма, когда я отказала ему в постели, в первый раз накричал, а во второй ударил. Этот же ничего не понял, решив, что я плохо себя чувствую. Забегал по комнате. Наконец от его мельтешения у меня действительно заболела голова. Я лежала и злилась – на самом-то деле мне дико хотелось секса.
…Пишу на остановке автобуса до Протвино. Поэт оказался мстительным – возможно, он все-таки догадался, что я решила подержать его на длинном поводке. Как бы то ни было, но он не поехал провожать меня на метро, а вместо этого, сказавшись больным, отправился домой к маменьке.
В последние дни он стал просто раздражать меня. Если бы не секс... Но сейчас без секса остаться было бы просто глупо: я привыкла к почти ежедневным и многократным оргазмам, перестала, как раньше, пользоваться для этого душем.
А между прочим во вторник, когда я курила на лавочке во дворе института, ко мне подсел один преподаватель, драматург. Он родом из Абхазии, но давно живет в Москве. На вид ему лет сорок, возможно, что на самом деле и больше. Зовут его Саид. Он расспросил меня о том, кто я, откуда, на каком семинаре учусь. Дал свой телефон, предложил помощь, если что-то понадобится по учебе. Нормальный мужик, без пафоса. На следующий день я ожидала вновь встретить его, даже искала взглядом, но он, увы, так и не появился.