Выйдя со свадьбы, я решил прогуляться пешком до «Парка Культуры». Медленно шел вдоль набережной, жмурясь на солнце, и с легкой иронией вспоминал наш с Машей полудетский роман, вспыхнувший и быстро отгоревший вот в этих самых декорациях.
Над Андреевским монастырем с громкими криками носились птицы, слева искрилась река и тарахтел, обгоняя меня, речной трамвайчик.
Вдруг кто-то подступил ко мне сзади и назвал по имени.
Я обернулся. Ее короткий рыжий ежик порядочно отрос за несколько месяцев.
- Я иду за тобой от Академии. Я знала, что ты приглашен на свадьбу.
Наина была в белом свитере, памятном мне со дня нашего знакомства.
- Не уверена, конечно, что правильно делаю, заговаривая сейчас с тобой. Но… Но… Ты знаешь, я ведь так люблю тебя!..
Последние слова вылетели из нее одновременно со слезами. Рыдая, Наина бросилась ко мне на грудь. Я обнял ее за плечи. Так мы стояли довольно долго.
- Все эти дни, все эти недели и месяцы я думаю только о тебе, – шептала Наина, время от времени вновь принимаясь плакать. – У нет никого ближе и дороже тебя, мой родной, любимый… Ты ведь простил меня, да? Я понимаю, что ты думал обо мне. Я не такая, нет, не такая… Поцелуй, ну поцелуй же меня…
Я приник губами к ее раскисшему и соленому рту.
- Да!.. Да!.. Вот об этом я так долго мечтала. Теперь мы всегда будем вместе. Я останусь с тобой. Кто знает и поймет тебя лучше, чем я? Ну, кому же еще ты нужен, мой хороший?..
Я обнял ее за талию, и мы пошли дальше.
На Крымском мосту Наина уже смеялась.
- Сегодня я должна уехать в Протвино, – потупилась она возле знаменитого круглого вестибюля, – но ты послезавтра обязательно приезжай в общежитие. А до этого буду ждать дома твоего звонка. Ты, надеюсь, не выкинул мой номер, ты позвонишь мне завтра?
Я обещал. Мы снова поцеловались.
- Буду тебя ждать…
После этого она с явной неохотой оторвалась от меня (я соврал по дороге, что иду на Арбат, в Вахтанговский театр) и, повернувшись, пошла в метро.
Я смотрел на ее удаляющиеся ноги в клетчатых чулках и потрепанных туфлях с высокими каблуками и понимал, что это для меня сейчас она виляет задницей, будучи уверена, что я провожаю ее взглядом.
Стеклянные двери закрылись за ней.
- Дура... Писательница чертова…
Разумеется, я не позвонил и никуда не поехал. Больше она не подходила ко мне.
…Как писали раньше, да и до сих пор, наверное, пишут в бульварных романах, прошли годы.
Новые знакомства, новые связи заслонили от меня Наину. Оба мы продолжали учиться в Литинституте, сидели на одних лекциях в одних и тех же аудиториях, сдавали экзамены, но уже не обращали внимания друг на друга. Вероятно, Наина встречалась с кем-то еще из института, может быть, что и с Саидом, – я этого просто не замечал. Мы практически не разговаривали, и только на мгновение замирали, столкнувшись в коридоре или во дворе.
Через пять лет, уже в новом тысячелетии все те, кто осилили учебу, благополучно окончили институт и разлетелись кто куда – места в литературе ни для кого из нас все равно не было.
Помню, как на выпускном вечере мы все чокались, после того как ректор произнес тост за наше великое будущее. Чокнулся я и с Наиной. Мы поглядели друг на друга холодно, как незнакомые люди…
С того дня я потерял ее из виду и надолго позабыл о ней.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Написав половину романа, я бегло просмотрел текст, отправил его знакомому редактору, мнению которого доверяю, и стал ждать. Вскоре пришел ответ. Редактор, человек немолодой, сдержанно похвалив язык («Только вот словам член и кончать все же лучше подобрать синонимы») и стиль автора, высказал несколько критических замечаний. В целом же он не одобрил откровенные сцены («Вас могут принять за порнографа»). И, выделив полужирным курсивом фразу «Видно, что вы мало читаете современную литературу», заключил письмо следующими справедливыми мыслями.
«Так называемой целевой аудитории, – писал редактор, – то есть женщинам сорока-пятидесяти лет, составляющим сейчас основную массу читателей, вряд ли понравится ваш малосимпатичный герой – юный самовлюбленный циник. И потом, эти стихи… Я не хочу вас обидеть – вам ведь известно, как я ценю то, что вы делаете. Но стихи, я имею в виду настоящую поэзию, они сейчас не нужны никому, кроме таких вот странных субъектов, как мы с вами, – последних тайных жрецов прекрасного, изгоев и вырожденцев. Поэзией, мой друг, называется теперь то, что пишут левой ногой обдолбанные пидоры-креативщики, и поэтому говорить в некое подобие рифмы уместно только в телевизионной рекламе… Да вы и сами все это прекрасно знаете».
Что ж, верно. Знаю. Однако, едва начав читать письмо, я понял, что редактор впал в заблуждение, приняв присланное мною за попытку бульварного романа. Будь это так, и герой мой был бы, конечно, иным – улыбчивым хипстером из рекламы салонов сотовой связи, держащим в одной из восьми рук меч-кладенец, а в другой – пачку презервативов «Contex Relief», усиливающих стимуляцию.
Но дело в том, что не бульварный роман я пишу, а в мутное зеркало всматриваюсь. И не нравится, ой как не нравится мне мое отражение.
Да кто я, собственно, такой?
Я – ловец насекомых. Хлоп! – и попалась пятнистая бабочка. Хлоп! – муха. Хлоп! – клоп…
Я – маленький историк, пишущий маленькую историю, скрупулезно фиксирующий ее ничтожные факты…
Я – голос потерянного поколения, воспеваю годы хаоса и развала, пору всеобщего отчаянья и безнадеги, когда, не сговариваясь, как последние язычники, устроили мы оргию во имя Вахка и Венеры, затеяв чудовищно прекрасный праздник юности и любви среди обломков поверженной империи, в оскверненных варварами, но милых нашему сердцу священных рощах, в хранимых Аполлоном тайных убежищах…
А может быть, только для того я так подробно все описываю, чтобы влить новые силы в свое сорокалетнее, уже угасающее либидо?
Пусть тот, кто считает себя святее Махатмы Ганди, обзовет меня порнографом. Ну, хотя бы не моралистом.
Ничего из этого я, разумеется, не написал редактору, ограничившись словами благодарности.
Отправив письмо, быстро собрался и поехал в музей на Волхонке. Два часа кружил по залам – разглядывал египетские мумии, греческие вазы, камеи и геммы (сам я ношу на пальце старинный перстень с камеей из сердолика). Завернул на выставку римских монет, где внимательно изучил серебряные кристофоры и денарии Августа, латунные дуподии Калигулы, бронзовые сестерции Нерона и Веспасиана, сравнивая их с выложенными тут же падуанскими подделками работы Джованни Кавино.
- Нет, еще мы не погибли, возродимся из руин, - мысленно напевал я.
Поднялся на второй этаж к своей любимице – обнаженной рабыне, играющей на раздвоенной флейте Евтерпы.
Проходя мимо, наскоро помолился перед статуей Аполлона. Молитва моя была, признаюсь, не совсем искренней, ну да ведь и Аполлон тут фальшивый – слепок.
По пути домой, в метро, подойдя к эскалатору на «Дмитровской», пропустил вперед двух запыхавшихся дам.
- Как приятно, что в Москве есть еще вежливые мужчины, - нарочито громко сказала одна из них, когда мы отправились вверх. Потом они о чем-то пошептались, и та же дама обернулась ко мне:
- Извините, а вы когда-нибудь знакомитесь в метро?
Я ответил, что женат и – нет, не знакомлюсь.
Они опять пошептались.
- Но ведь кроме жен могут быть еще и подруги…
Я пожал плечами: любовница у меня тоже есть.
Вернувшись, переоделся в домашнее, налил воды в аромалапму, накапал в нее эфирного масла, зажег свечу, после чего сел за письменный стол, включил компьютер и создал новый файл.
…Вы, пожалуй, могли подумать, что история с Наиной сильно изменила меня. В известной мере она, конечно, подействовала. Той зимой я пережил кризис личности. Впрочем, быстротечный.