Чрезмерно коротко остриженные волосы вскоре опять отросли до нормальной длины, сносился костюм-тройка, отправилось на помойку чешское пальто. Я стал одеваться по молодежной моде: зимой носил коротенькую дубленку, в межсезонье – черную куртку «Benetton», летом же… ну, летом выбор был очень большой. Неизменным атрибутом оставались только джинсы-стрейч, ниже колена слегка расклешенные, чтобы скрыть особенно бросающуюся в глаза при высоком росте узость голени.
Значительно позднее, после окончания института, вернулись в мою жизнь стихи. Понемногу я начал публиковаться в журналах. Появились первые, незрелые книжки. Неизвестные мне девушки перепечатывали понравившиеся строчки в своих «живых журналах», сопровождая их романтическими картинками бабочек, котят, детей-ангелочков.
На первых порах очень сложно было найти работу – диплом Литнститута не котировался. А затем, по настоянию и при содействии близкой знакомой, жены редактора толстого журнала, оказывавшей мне, мягко выражаясь, не совсем бескорыстную протекцию, полетели одна за другой мои книжные рецензии в газеты. В «Литературке» мною заинтересовались и пригласили на постоянное, хотя и низкооплачиваемое место редактора.
Исчезали прежние друзья, возникали новые. Один из них, скульптор, мастерски лепил из глины изящные статуэтки, бойко расхватывавшиеся туристами в сувенирной лавке при Историческом музее. Другой занимался всем понемногу – то отливал в бронзе Лао-Цзы, путешествующего на буйволе, то принимался за живописный портрет Гурджиева, то преподавал йогу, то вдруг начинал фотографировать уличных кошек, иллюстрировал ими и за свой счет выпускал ограниченным тиражом перекидные календари, то, наконец, вел курсы техники исполнения желаний в каком-то из бывших Домов культуры.
С этими двумя я не раз проводил отпуск на Валдае, на Селигере и на Волге под Угличем. Жили мы там по-спартански: готовили на костре самую простую пищу, купались голышом, ночевали в палатке.
Осенью наша компания регулярно отправлялась в Крым. В Судаке снималась комната с тремя кроватями, обычно под Генуэзской крепостью, где частный сектор ближе всего подбирается к морю. Часами лежали мы на песке под сентябрьским солнцем, пока оно не скрывалось за горой, до последнего цепляясь лучами за зубцы Консульской башни.
Каждый погожий день бодрым шагом топали шесть километров до курортного поселка Новый Свет. Или, сойдя на полдороге вниз и продравшись сквозь заросли можжевельника, располагались на диких камнях нудистского пляжа, лениво следя, как неподалеку от берега, обгоняя тихоходную туристическую посудину, кажет свою темную спину бродяга-дельфин.
Всегда и всюду, оставшись втроем, говорили мы об одном и том же. О женщинах. Делились деликатными новостями и пикантными подробностями. Неиссякаемыми были наши воспоминания.
Позже появился у меня еще один друг – самый близкий – Сережа, работавший вторым режиссером на съемках «бандитских» сериалов. Долгие годы влюбленный в свою замужнюю подругу, он, хотя она и отвечала ему полной взаимностью (муж ее был, разумеется, в курсе), имел связь со многими десятками, если не сотнями, женщин, для знакомства с которыми специально объезжал ночные клубы. С восторгом рассказывал о китаянках и кореянках, об индианках и предмете своей особенной страсти – африканках. От него я узнал, что марийки получают оргазм практически сразу, стоит только мужчине войти в них обычным образом, а якутки кончают бурно, достаточно лишь подуть им в ухо.
Старше меня на десять лет, Сережа сделался моим Вергилием в кругах сладострастного ада. Ходили мы с ним на нелегальный стиптиз, устроенный в доме напротив вестибюля станции метро «Кузнецкий мост». Потягивая пиво в затемненной кабинке, наблюдали, как за стеклом в фальшивом лесбийском экстазе извиваются две худосочные самки в красных туфлях на шпильках и в отталкивающе ярком, плебейском макияже. На «второе» была вьетнамка, засовывающая змею себе во влагалище.
В другой раз, сломив мое сопротивление, друг увлек меня в «публичный дом» – квартирку в фешенебельном доме на Никольской улице. Там, в комнате с роскошными набивными обоями, под хрустальной люстрой, вмонтированный в зеркальный потолок, на атласном одеяле я, натянув по совету Сергея («для верности») не один, а два презерватива, сошелся с проституткой.
Она была настоящим профессионалом своего дела. По лицу ее (не это ли «необщее выражение» лица имел в виду Боратынский?) я не мог угадать, ни какие чувства она испытывает, ни испытывает ли их вообще. Проститутка, как вышколенная горничная, обслуживала. Все делалось молча, как на процедуре у заботливого доктора. Я хотел было спросить ее имя, но успел лишь произнести «А как вас…» – и холеный палец нежно коснулся моих губ, а потом заскользил ниже и ниже. За два часа она дала мне ровно столько, за сколько было заплачено, ничего не утаив, ни на чем не сыкономив, однако и не расщедрившись на лишнее.
Расплачивался «угощавший» меня Сергей. Заодно и на себя раскошелился.
После этого пару дней пребывал я в состоянии какого-то блаженного разочарования, как будто мне позволили полюбоваться прекрасным яблоком, даже допустили его понюхать, разрешили лизнуть, а укусить – нет.
Мой друг, как я уже сказал, щедро делился бесчисленными рассказами о своих похождениях. Но он выслушивал и мои признания, причем всякий раз с полным вниманием, как священник на исповеди или бизнесмен, словно речь шла о важном, не терпящем легкомысленного отношения деле.
Суждения его о чужих, никогда не виданных им женщинах, всегда били в точку. Он не стеснялся прямых и грубых слов. Впрочем, никогда не перегибал палку, не советовал и не учил жизни. Скорее он формулировал первым те вопросы, которые я сам, ошалевший от физического обладания свежей женщиной, еще не успевал себе задать. Его нажим был мягок, почти не ощутим, и оттого особенно действенен.
Частенько ироничный до сарказма, помнится, только одну мою историю воспринял он с неожиданной и нескрываемой грустью. Это произошло, когда я рассказал ему о Наине, возня с которой тогда уже превратилась для меня в нечто отвлеченное, рассматриваемое с холодным сердцем, с некоторой ученой брезгливостью. Я просил друга высказать компетентное мнение, однако ничего внятного не добился.
Мой донжуанский список, тем временем, пополнялся.
Следующей в нем была Ирина. С ней, моей недоучившейся однокурсницей, я встречался около трех лет. Золотые годы! Она жила с мужем и взрослой дочерью, поэтому видеться приходилось урывками. Только летом иногда уезжали мы на несколько дней в Звенигород, всегда в один и тот же санаторий – ну, вы знаете, неподалеку от монастыря, и там прохаживались по живописным окрестностям, или сидели, обнявшись, на древнем городском валу, или купались в реке, а выкупавшись, занимались в прибрежных кустах любовью.
Поскольку уединиться было проблемой, а сексуальность Ириши не знала границ, ее и моей страстью стали столичные парки. В Тимирязевском проникали мы в старинный заброшенный грот, отогнув прутья решетки, в полной уверенности, что именно здесь произошло печально прославленное Достоевским сакральное убийство – жестокий заговорщик Нечаев проломил череп незадачливому студенту сельскохозяйственной академии Иванову. И хотя жертвенная кровь пролилась на алтарь революции в другом гроте, давно исчезнувшем, заблуждение будоражило нас: с силой я прижимал Ирину к кирпичной кладке, словно чья-то темная воля приказывала мне сделать это.
Ботанический сад, как наиболее близкий к Ириному дому, облюбовали мы практически сразу. Занимались сексом прямо на земле, бросив мой плащ или предусмотрительно захваченный Ирой плед, голые, скрытые почти непроницаемой завесой кустарника. Прислушивались к голосам людей, беспечно фланирующих по тропинке практически в двух шагах от наших слипшихся тел. То и дело с расположенного вблизи манежа конно-спортивного клуба, забавляя Ирину, прыгавшую на мне в тот момент, доносилось неудержимое лошадиное ржание.