Раз за разом повторялось одно и то же: трезвая Маша испытывала отвращение к сексу, попытки склонить ее к нему позорно проваливались. И при этом, стоило только ей как следует выпить, она превращалась в ненасытное животное, готовое на все, если, опрокинутое навзничь, его не заставляли работать. Пылая жаром, раскидывалась она передо мною, как поле перед пахарем в знойный полдень.
Однажды, когда мы занимались любовью без презерватива, Маша промямлила, чтобы я кончил в нее: у нее-де сегодня безопасный день. Так я и сделал. Через несколько недель, как бы проговорившись, она сообщила мне, что забеременела и сделала аборт. Я огорчился, но не столько из-за сказанного, а из-за собственной неосторожности, и впредь решил больше никогда не исполнять подобные просьбы. Замечу, что я не поверил Маше: зная ее капризный и вздорный характер, был уверен, что она выдумала и про беременность и про аборт – просто захотела взглянуть на мою реакцию. Так или иначе, речи об этом она никогда больше не заводила.
Разумеется, долго так продолжаться не могло. По возвращении из Подмосковья у нас хватило ума спокойно обсудить друг с другом наши проблемы и договориться о том, чтобы разойтись по-хорошему и в дальнейшем придерживаться дружественного нейтралитета. Договор этот, кстати, обеими сторонами выполняется до сих пор.
Если Маша была сплошным нонсенсом, то Мартыша (да-да, именно так) являла собой воплощение всех моих тогдашних грез.
Начну с того, что познакомились мы с нею не где-нибудь, а в Третьяковской галерее, у картины Максима Воробьева «Осенняя ночь в Петербурге. Пристань с египетскими сфинксами на Неве ночью», мимо которой, не замечая ничего особенного, проходит большинство посетителей. А между тем, это полотно – одно из лучших и моих любимых во всей галерее. Вот и той весной я, как обычно, стоял возле «Осенней ночи», в сотый раз наблюдая знакомый эффект, когда рядом послышался звонкий девичий голос:
- Ну ничего ж не видно!
Я сделал шаг в сторону, думая, что реплика относится ко мне, что я загородил кому-то картину.
- Нет-нет! О, господи! Куда вы?
Я обернулся. К моему локтю прикасалось юное создание – блондинка, чертовски хорошенькая.
- Извините, просто вы тут во что-то внимательно вглядываетесь. А я на картине ничего не вижу.
Мгновенно я оценил все – и ее искреннюю улыбку, и высокую грудь, и осиную талию, взвесил «за» и «против», улыбнулся в ответ и принял стойку. Такой случай нельзя было упускать.
- Ах, вот как! Значит, вы не видите? Ну, это не беда. Если не торопитесь и готовы побыть в моем обществе еще минуту, вы поймете, во что я вглядываюсь.
И я объяснил незнакомке, что картина эта, как и всякая настоящая живопись, оживает перед взором зрителя. Чем дольше всматриваешься в темень на невской набережной, тем больше подробностей видишь. Тот же эффект можно наблюдать, когда выходишь на темную улицу из ярко освещенного помещения. Вначале глаз, привыкнув к свету, не видит почти ничего, потом только общее, а уж следом начинает различать и детали.
Заинтригованная девушка чуть наклонилась и стала всматриваться. В это время я имел возможность полюбоваться ее фигурой. Через минуту она уже смеялась, обнаружив скачущего по набережной пса и зеленщика с лотком на голове, узнала на противоположном берегу и шпиль Адмиралтейства, и Александровскую колонну с фигурой ангела.
- А вы только про эту картину так много знаете, или про другие тоже?
Я ответил, что знаю кое-что и про другие, и предложил сопровождать ее дальше по галерее.
- Светлана, – очаровательно проворковала она, и я, вспомнив балладу Жуковского, подумал, что, возможно, именно это имя будет написано крупными буквами над следующей главой моей жизни.
Я вспомнил все, что читал и слышал о живописи, развешанной здесь по стенам, не особенно, впрочем, заботясь о достоверности передаваемой информации. Говорил много и легко – идущая рядом красавица вдохновляла меня.
Указав на портрет великого русского баснописца, я поведал, что эта картина кисти Брюллова висела у Крылова над диваном в гостиной. Сидя на диване, поэт обыкновенно всхрапывал после плотного обеда. Кто-то из знакомых обратил внимание на тяжелую позолоченную раму: упав, она вполне может размозжить голову спящему. Крылов, однако, ничуть не взволновался – он давно все математически просчитал и измерил. Так как картина висела на двух креплениях и вероятность одновременного их обрыва практически исключалась, то, падая с одного конца, рама должна была пролететь точно над головой Крылова, миновав макушку на небольшой, но безопасной высоте.
У картины «Вирсавия» нас задержала история о том, на какую хитрую уловку пошел Брюллов в этой своей работе. Действительно, чтобы подчеркнуть белизну обнаженного тела, чтобы показать все его ослепительность, художник изобразил рядом с Вирсавией чернокожую рабыню, а для пущего эффекта положил ее угольную руку на колено госпожи.
Насчет «Явления Христа народу» Света согласилась со мной, что Иванов переборщил с масштабом – циклопические фигуры на переднем плане «съели» сюжет. Когда я сообщил ей, что в Питере, в Русском музее находится менее грандиозный вариант «Явления», Света кокетливо улыбнулась: она не отказалась бы в будущем на него взглянуть, вот только где ей взять такого гида, как я?
«Аполлон, Гиацинт и Кипарис, занимающиеся музыкой и пением» вызвали у нас смешки и шуточки. А висящий рядом с этой картиной недописанный этюд, где обнаженный мальчик выставил напоказ свое хозяйство (помню, я тут же схохмил что-то насчет аббревиатуры ВДНХ – Выставки достижений народного хозяйства), дал Свете повод, взяв меня под руку, увести нас обоих от этих «гадостей».
В зале Перова я обратил внимание моей спутницы на известное по школьным учебникам полотно «Охотники на привале». Я давно уже заметил сходство одного из охотников, а именно того, что сидит слева и хвалится величиной воображаемого трофея, с поэтом Некрасовым, тоже, кстати, заядлым охотником. И вот мы специально сбегали в другой зал, чтобы по свежему впечатлению сравнить лицо этого враля с предсмертным портретом поэта кисти Крамского.
Вместе считали мы свечи в руках у казнимых поутру стрельцов, изучали швы, пересекающие лицо безумного царя, только что убившего своего сына. Во Врубелевском зале изобразил я в воздухе воображаемый треугольник, образуемый руками сидящего Демона, сцепленными впереди и символизирующими его страстное, мятущееся сердце.
Чем дальше углублялись мы в историю русской живописи, тем теснее прижималась ко мне Света. Поэтому с моей стороны было бы просто невежливо не предложить ей направиться из музея прямо ко мне домой.
В метро мы старались заполнить стыдливое молчание о том, что должно последовать, натужно потешаясь над пассажирами. Некоторые девушки, не дождавшись мая, поспешили переодеться в топики, демонстрируя миру свои бледные животики с проколотыми пупками. Я сказал, что не понимаю этой новой моды – вставлять сережку в пупок. Света захохотала – у нее, как выяснилось буквально через полчаса, имелась такая же.
В вагоне мы обнялись, на эскалаторе жарко целовались, а войдя в мою квартиру и едва помыв руки, расстелили постель.
Света деловито взбила подушки, разделась быстро и без тени смущения. Вскоре я увидел ее пупок с металлическим шариком сережки, двигавшийся надо мною то вверх, то вниз, приближающийся и отдаляющийся.
Ей исполнилось двадцать, но на вид я не дал бы ей и семнадцати. Длинноногая и голубоглазая, с небольшой крепкой грудью и душистой копной не требующих краски, золотистых от природы волос, она символизировала для меня весну и саму любовь.
Отдавалась она с милым смехом. Кончая, просто захлебывалась криком, рыдала от полноты наслаждения и вновь смеялась – от сознания своей юности и всепокоряющей красоты.
Разъединившись, обессиленные, мы еще долго валялись и болтали друг с другом. Но скоро должна была вернуться с работы моя мама, и Света, не пожелав предстать перед ней в таком виде, засобиралась.