Я часто вызываю в памяти картинки наших с Ларой объятий. Чаще всего, всласть нацеловавшись, мы ложились таким образом, что она оказывалась на мне сверху, но головой в противоположную сторону. Оральными ласками мы доводили друг друга до одновременного оргазма. Или, наигравшись с ее клитором и устроив разгром ее влагалищу, я проникал в ее попку, отчего моя красавица быстро и бурно кончала.
В перерывах она, обычно молчаливая и сдержанная, спешила наговориться со мной. Лежа в постели и машинально продолжая ласкать под одеялом ее полную грудь, я узнавал все больше подробностей о прежней Лариной жизни.
Приехав из Пскова, в окрестностях которого она родилась, Лариса поступила в колледж, как-то связанный с туристическими услугами, и сняла в Химках трехкомнатную квартиру неподалеку от станции. Денег было немного, поэтому в долю вошли ее двоюродная сестра и близкая подруга с мужем, тоже перебравшиеся ближе к столице. Так они и жили дружной коммуной. Сестру изредка навещал пожилой женатый любовник. Лариса же, при всей своей ослепительной прелести и нерастраченной страстности, часто оставалась невостребованной. После того, как еще подростком ее лишили девственности в деревенской бане, она через большие промежутки времени встречалась последовательно с четырьмя или пятью мужчинами, одного из которых, уже здесь, в Химках, бросила, устав от его бесконечного русского пьянства.
Первым моим желанием, когда я увидел ее живьем и переспал с ней, было немедленно расстаться со Светой, написав той в Болгарию что-то вроде «Мне все известно, проклятая шлюха». Однако я повременил рвать отношения. И правильно сделал.
К сожалению, Лариса оказалась провинциалкой в дурном смысле слова. Она была дремуча во всем, без чего я не представлял свою жизнь. Обладая скульптурной внешностью, Ларочка не интересовалась искусством. Ко всему утонченному относилась с презрением крестьянина, в любую минуту готового взбунтоваться и сжечь барскую усадьбу с библиотекой, хотя бы это и была усадьба какого-нибудь там Александра Блока. Интеллигентской блажью считала она мои занятия литературой. Кроме того, так упорствовала в своем необъяснимом атеизме, что все попытки заговорить с нею о надмирном и потустороннем заканчивались молчаливым скандалом, прекратить который мог только секс.
Но даже в постели, подходя к акту любви с величайшей обстоятельностью (например, она всегда предусмотрительно клала на прикроватную тумбочку свежий платок), Лара не кончала, а по-быстрому «спускала» – именно так выражалась ее деревенская бабушка. Любовь, как она сама однажды сказала, была для нее «чистой физиологией».
Лариса упорно отклоняла мои предложения сходить в музей, в театр, говоря, что ничего не понимает в этой «зауми», и демонстративно включала телевизор – единственное свое развлечение после рабочего дня.
Книги, которые я ей подсунул, не читались. Стихи (не мои, конечно, а Тютчева, Боратынского, Фета) Лара выслушала без возражения, однако вид у нее при этом был настолько скучающий, что я больше не возобновлял попыток, и через две недели почти еженощных свиданий, в сердцах обозвав ее неотесанной дурой, сбежал на последней электричке в Москву.
Лара оскорбилась до глубины души, но ее «физиология» требовала – и мы иногда встречались. Всякий раз, когда у меня бывал, так сказать, пересменок с женщинами, я отправлялся в Химки. И всегда она с готовностью принимала меня, не задавая лишних вопросов.
Недавно, кстати, мы снова увиделись. Лариса вышла замуж и забеременела. На свои и мужнины деньги она выкупила в собственность квартиру, которую раньше снимала. Компаньонки ее давно разъехались.
Опять гуляли мы вдоль канала, сидели возле полуразрушенного причала, глядя в мутную воду. Я любовался Ларой – ни годы, ни наметившийся животик еще не нарушили непоправимо ее грациозных пропорций. Говорить по обыкновению было не о чем. Не знаю, зачем я, прощаясь, позвал ее в гости – может быть, просто ради нашей старой дружбы. На следующий день пришло письмо:
«О чем ты только думал, приглашая меня? Разве не понимаешь, что нам с тобой нельзя больше встречаться? Ты не представляешь, что я чувствовала вчера, гуляя с тобой. Придя домой, прочитала в интернете все, что нашла о сексе во время беременности. Но потом опомнилась – нет, я не порнозвезда.
Ты пропадал и снова появлялся, у тебя были другие женщины. Не удивлюсь, если ты спал одновременно с несколькими из них – и со мной. Я все тебе прощала, ведь в те редкие дни, когда я могла обнять тебя, ты доставлял мне столько наслаждения, что потом годами я могла жить и ждать нашей новой встречи.
Мой муж мне противен. Я вышла за него не по любви, а потому что мне нужен был ребенок, а ребенку нужен отец. Мой секс с ним – это физиология. Причем не с моей, а с его стороны.
Что же случится, если, изголодавшаяся, я приду к тебе? Да я сама упаду к твоим ногам, прося, чтобы ты меня имел. А это не правильно…»
И так далее.
Я ответил, что ничего такого не подразумевал, приглашая ее. (Соврал. Подразумевал, конечно. Ее беременность возбуждала меня.)
Тут же она написала снова – видимо, в нетерпении проверяла почту:
«Прости, дорогой. Я не хотела тебя обидеть. Прости неотесанную дуру! Давай сделаем так: сначала я спокойно рожу, а потом мы вернемся к теме гостей и всего остального».
…Накануне возвращения Мартыши я увиделся с Сергеем – надо было сообщить ему новости и посоветоваться.
Мы шли по внешней стороне Садового кольца. Возле дома-музея Шаляпина, где потом мне приходилась не раз выступать, я сказал:
- Знаешь, нет у меня ни малейшего чувства ревности к Свете. Ну и что, если она с кем-то еще трахается? В конце концов, никаких прав на нее у меня нет. И я даже рад за нее: отдохнула, развлеклась. Такой она мне и нравится.
- Вот! – остановился мой друг. – Вот теперь я слышу слова не мальчика, но мужа. Ты, старичок, стал настоящим мужчиной, взрослым человеком.
И он дружески похлопал меня по плечу.
…Итак, Мартыша прискакала обратно. Ни намеком не показал я ей, что давно обо всем догадался. Мы опять любили друг друга, временно забыв про похождения на стороне.
Невозможно было не заметить, однако, некоторой перемены. Впрочем, приятной. Света стала еще более страстной и податливой в постели, как будто хотела сексом загладить проступок, который я и не думал ставить ей в вину.
Она, конечно, полагала, будто я, в отличие от нее, сохранял верность. Поэтому особенно интересно было понаблюдать, с какой миной моя легкомысленная любовница попробует обвести меня снова.
В конце августа из Болгарии к ней кто-то приехал. Она сама, приняв невиннейший вид, сообщила мне об этом. Но в тот день, когда девушка собиралась навестить заграничного друга в гостинице «Россия», ее ждал сюрприз.
Накануне она осталась у меня. Утром, как обычно, мы занялись любовью. Потом опять. А потом опять, опять и опять. Встав, наконец, с постели, Светочка заявила, что чувствует себя настолько удовлетворенной на сегодня, что встреча в гостинице уже не актуальна. И она действительно никуда в тот день не поехала.
В Крым той осенью мы отправились вчетвером – к прежним моим товарищам присоединилась Света. Мы с ней жили отдельно, сняв комнату с двумя кроватями, которые тотчас сдвинули вместе.
В Черепашьей бухте наша компания теперь разделялась – скульптор и йог останавливались на удобной каменой площадке, а мы с Мартышей удалялись в укромное место, чтобы никого не смущать, а главное, самим никого не стесняться. Сбросив одежду, купались (она оказалась прекрасной пловчихой), загорали, фотографировались и предавались любви. Причем иногда занимались двумя-тремя делами одновременно.
Несколько фотографий сохранилось у меня, и сейчас я вытащил их из потайного углубления в письменном столе.
Вот Света в одних плавательных очках стоит по колено в воде, выгнув спину и подставив солнцу юную свою попку. Вот она демонстрирует мне новую сережку в пупке, которую я купил ей по дороге на пляж. А вот она уже крепко сидит на мне верхом.