Стол был уставлен яствами, между окон пианино уже обнажило клавиши. Я что-то наигрывал. Тут раздался звонок – и оба мы кинулись к входной двери.
Маргарита опоздала, задержавшись на концерте. С собой она привезла охапку цветов – вероятно, только малую часть подаренного. Явилась она прямо в сценическом платье, разрумянившаяся, все еще душою там, в музыке.
Принимая шубу – на улице стоял февраль – я ревновал к Феде (таково имя моего приятеля), что он позволил себе, опустившись на одно колено, расстегнуть Маргарите сапожки.
Пройдя в комнату, первым делом выпили за прекрасную даму и как следует закусили.
Затем я читал стихи.
- Какой он удивительный поэт, – аплодируя, сказала Маргарита Феде, когда я раскланялся. И обернулась ко мне: – За вас, за ваши стихи и ваше здоровье!
Мы чокнулись.
- Но почему вы пишите иногда о таких грустных вещах, о смерти? – спрашивала Маргарита. – Неужели вам плохо, вы несчастливы? Неужели вас никто не любит? Я не могу в это поверить.
Я отвечал ей, что не пишу о каких-то вещах конкретно, и вообще, судить по художественным произведениям о биографии писателя нельзя, что поэзия в высшей степени метафорична, как и музыка. А был ли уж так несчастлив Чайковский, создавая «Пиковую даму»? Скорее, он вознесся тогда на вершину творческого блаженства.
- Ах, нет, нет, я же вижу, как вы несчастны, – качала головой Маргарита и обещала в другой раз специально спеть для меня что-нибудь жизнеутверждающее.
– Тут, к сожалению, стены могут не выдержать, – улыбнулась она.
Через час Федя вдруг объявил, что некое внезапное обстоятельство вынуждает его немедленно отбыть по срочному делу.
- А вы не торопитесь, спокойно ешьте и пейте. Я вернусь только завтра.
И, отдав мне запасную связку ключей, он уехал.
Надо ли объяснять, что исчезновение Феди было обговорено заранее.
Квартира осталась в полном нашем распоряжении. Времени – вагон. Поэтому мы не торопясь допили вино, не торопясь разделись, приняли душ и легли в заранее приготовленную постель.
Чего я ожидал от наших объятий? Мог ли рассчитывать на какие-то новые откровения? Мне шел тридцать первый год, через мои руки прошло много женщин, их тела примелькались. Не тело, а нечто другое требовалось мне теперь.
Маргарита была старше меня на три года. До меня она имела множество любовников. Требовался ли ей, как Ирише, пылко влюбленный юноша, готовый ублажить ее по первому требованию? Не совсем. Во всяком случае, я уже не годился на такую роль. Думаю, что она искала и нашла во мне того, кто любил и боготворил в ней все, и светлый артистический гений, и низкое, темное безумство шлюхи.
Да, теперь я увидел другую ее ипостась, так сказать, оборотную сторону медали. Устав носиться в эмпирее, она обрушилась в хаос. Сбросив маску демиурга, требовала, чтобы ее трахали, как сучку.
- Взбивай, взбивай меня, – хрипло кричала Маргарита, встав на колени и бешено вращая задом. Все прочие слова за исключением союзов и междометий были непечатными.
И я взбивал, взбивал ее и думал о том, как хорошо мы подходим друг другу, как мы похожи. Я давай ей ужасные вульгарные прозвища, называл просто и грубо ее промежность, попку и грудь, ничего не стесняясь, а только возбуждаясь все больше и больше.
Нечеловеческий крик возвестил всему дому о том, что она кончила.
Что было дальше? Концерты, цветы, спальня Маргариты, в которой я ночевал почти постоянно. Иногда сопровождал Маргариту на гастролях, но только если она выступала не слишком далеко от столицы. Порой она улетала петь за рубеж – в Италию, Германию, Корею, Китай. Тогда я ждал ее – работа удерживала меня в Москве.
В поездках она всегда требовала для себя отдельную гримуборную, и там, во время антракта, отдавалась мне, аккуратно вздернув платье и оберегая макияж.
Когда она участвовала в опере, то между ариями со всех ног бежала ко мне, чтобы успеть сделать минет. Говорила, что это помогает ей петь. Я позволял, невольно думая о том, чем только что был занят ее рот, когда меня вновь околдовывали звуки ее божественного сопрано.
А однажды взял «тепленькую» Маргариту прямо за сценой, не заботясь о том, что нас вполне могли видеть рабочие, готовившие декорацию для следующего акта.
Почему я называю ее здесь Маргаритой? Конечно, эта роль в «Фаусте» Гуно была в ее репертуаре одной из лучших, коронных. Но она блистала и в «Онегине», где, самой собой разумеется, исполняла партию Татьяны.
А как незабываемо пела (для меня, я знал) ее Земфира в Рахманиновском «Алеко»:
Он свежее весны, жарче летнего дня.
Как он молод и смел, как он любит меня...
Как ласкала его я в ночной тишине…
А Тамара в «Демоне» Рубинштейна?
Ночь тепла, ночь тиха,
Не могу я уснуть,
Неотвязной мечтой занята…
Однажды, идя с нею по Гоголевскому бульвару, еще не обезображенному бронзовыми лошадиными головами, я заговорил о первоисточнике оперы Гуно, о «Фаусте» Гете. И вдруг выяснилось: Маргарита ничего не знает о второй части «Фауста», даже не подозревает о ее существовании.
Истина заключалась в том, что мое прекрасное божество было совершенно необразованным. И неудивительно: с детства взятая в оборот сначала музыкальной школой в родном сибирском городе, а потом столичной Гнесинкой, она просто не имела времени, чтобы выучиться как следует. Плотный график гастролей не позволял читать книги. Писала Маргарита с такими ошибками, что я стал помогать ей с перепиской, она только диктовала мне.
Нет, мое чувство к ней не померкло. Оно постепенно изменилось. Я теперь изучал ее как феномен. Ведь приземленная, напоминающая во многом Ларису, Маргарита совершенно преображалась на сцене, перевоплощаясь в своих героинь так органично, так абсолютно, что гипотеза о нисхождении божественной воли казалась тут единственным объяснением.
И все же мы расстались.
Я начал уставать от ее бесконечных поездок.
К тому же, в артистических кругах Москвы поползли слухи, сплетни, наговоры и домыслы. Кто-то утверждал, что с помощью Маргариты я-де решаю свои литературные дела, что было совершеннейшим бредом. Кто-то, естественно, завидовал. Многим, а под конец и мне самому, казалось жалким мое положение любовника известной певицы. Даже Сергей, отступив от обычного своего правила не давать советов, рекомендовал мне вести себя осмотрительнее, не терять достоинства.
Наконец, ее пригласили в Милан, петь в знаменитом театре «Ла-Скала». Маргарита подписала контракт на два года и поставила меня перед выбором – ехать с ней в Италию или остаться в Москве. Клянусь, мне вовсе не почудилось то облегчение, с которым она встретила мой ответ. Разумеется, я никуда не собирался уезжать, мое место только здесь, в России.
Мы расстались по-хорошему, я даже проводил ее в «Шереметьево» и пообещал навестить за границей. Перед зоной досмотра Маргарита вдруг совсем по-бабьи разревелась. И я хлопнул ее по заднице:
- Не хнычь, траханная сучка, а то укушу.
Услышав знакомый эпитет, она улыбнулась сквозь слезы.
И упорхнула.
…В маршрутке по пути из аэропорта, я раздумывал о том, не заехать ли мне сейчас же в Химки к Ларисе. Субботу она, несомненно, проводит дома, скучая перед телевизором. Но решив, что Лара только разбередит мои раны, позвонил Вике.
- Вау! – послышался знакомый голос. – Котеночек! Легок на помине. И, конечно, хочет чего-нибудь сладенького?
Я объяснил, чего хочу.
- Ах, как жаль! Прикинь, мы тут с Ленкой (так звали Викину подружку) сорвались в Прагу. Сидим сейчас в «Шереметьеве» и шлем тебе привет с поцелуйчиком.
Оказывается, мы разминулись. Не оставалось ничего другого, как только пожелать им приятного отдыха и попросить Вику поцеловать за меня Леночку во все места.
Разъединившись, несколько раз я пробовал дозвониться до Анны. Но она не брала трубку. Тут я вспомнил, что в последний раз мы немного повздорили. Обидчивая, значит. Ну, ладно.