Свинцовые тучи набухли над Москвой. Маршрутка остановилась, и я нырнул в метро. Сразу ехать домой не хотелось – знакомое предчувствие томило и волновало меня.
Вышел на «Маяковской», повернул налево, миновал концертный зал, за кулисами которого несколько раз овладевал Маргаритой после ее выступлений, оставил позади Театр Сатиры и углубился в лабиринт переулков.
Близился вечер. Деревья в тронутых осенью скверах, все еще зеленые, отряхивали уже с кудрей своих золотую пыльцу.
Через полчаса на Тверском бульваре стихотворение было готово.
Становлюсь все проще и проще,
и пишу все тоще и тоще –
вечно об одном, вечно то же,
кружева словес не плету.
Никаких тебе наворотов,
ни богов, ни браней народов –
зацени мою пустоту!
Мой Пегас отправился в стойло.
Всё спокойно, благопристойно,
ни улыбки лишней, ни стона,
много музыки и луны.
От меня прозрачности ждали,
но теперь стихи мои стали
мне и самому не видны.
Вижу я сквозь них только годы,
годы впереди, словно горы,
бесконечные коридоры,
не ведущие никуда.
Никакой любви - даже странно.
Я бы задохнулся от страха,
если бы не смерть, как звезда.
У меня сегодня забота -
как бы не пропала свобода,
у меня последняя мода -
избегать мучительных встреч.
Иногда брожу по старинке
вдоль да поперёк по столице –
неизвестно кто, в джинсах-стрейч.
Иногда читаю газеты,
словно вычищаю клозеты,
прихожу к друзьям на концерты,
уезжаю осенью в Крым...
Вдруг охватит грустная жалость,
будто это всё совершалось
не со мной, а с кем-то другим.
И тогда я жалуюсь маме,
что неправо небо над нами,
что оно нас просто динамит,
и к ночным подругам бегу –
и во сне я вижу: оравы
в ожидании переправы
на речном стоят берегу.
Требовалось не мешкая зафиксировать текст. В Литинституте горел свет в нескольких окнах, однако я решил никого не тревожить и, бормоча стихи себе под нос, чтобы не забыть их, поспешил в книжный магазин на Тверской – там есть отдел канцелярских товаров.
Купил блокнот, ручку. Сошел вниз, в цокольный этаж, где в букинистическом отделе работала знакомая продавщица.
Она заметила меня, спускающегося по лестнице, и улыбнулась.
…Еще со времен учебы в институте я сделался постоянным посетителем этого райского уголка. Не только бегло прочитывал названия на корешках книг на полках, но и копался в развалах, и поднимался по приставной лестнице, если требовалось вытащить очередной том «Литературных памятников». Больше всего интересовали меня античные историки. Здесь же встретился мне и Филострат.
Констанца – так звали знакомую продавщицу – появилась в магазине недавно. Мы познакомились, когда я стоял на стремянке и едва не упал, потянувшись за «Ригведой». Констанца как раз проходила мимо и, вскрикнув, ухватила меня за щиколотки. После чего мы разговорились у кассы.
Она была чистокровной румынкой из Бухареста. Ее семья во время беспорядков и убийства четы Чаушеску каким-то образом перебралась в Советский Союз, тогда еще не развалившийся. Русский язык родители изучали в школе, затем в институте, а позднее часто практиковались, наезжая по каким-то надобностям в Москву. Подозреваю, что отец Констанцы имел отношение к румынской компартии, хотя по легенде работал прорабом на стройке. Ко времени нашего знакомства с Констанцей, он уже год как умер. Его супруга, овдовев, опять поменяла гражданство (я не вдавался в детали) и вернулась к родным в Румынию, а единственная двадцатитрехлетная дочь, окончившая, между прочим, филфак МГУ, осталась в Первопрестольной. Разумеется, не одна. Несколько лет ее фактически содержал какой-то мусульманин, возивший Констанцу на курорты и, в конце концов, предложивший ей стать одной из его неофициальных жен.
Это отчего-то столь сильно возмутило девушку, что она решительно порвала с ним, вернула подарки и, оказавшись одна в большой родительской квартире, озаботилась дальнейшей своей судьбой. По случаю, Констанца на первое время устроилась работать в книжный магазин.
Разумеется, ни в день знакомства, ни в последующие наши встречи возле полок, ничего лишнего мне сообщено не было. Я знал только ее имя и национальность.
Итак, Констанца улыбнулась мне.
И ее улыбка вдруг озарила мою грустную душу.
Подойдя, я поцеловал ей руку. Делал я это и прежде, однако на сей раз немного задержал ее руку в своей. Девушка не вырывалась.
Объяснив, что мне нужно записать один текст, я получил разрешение присесть с ней рядом за стойку. Пока строчки лепились одна к другой, в голове моей зрел план.
Я поставил точку, закрыл блокнот и с невиннейшим видом спросил, что милая Констанца делает сегодня вечером.
Она собиралась пойти сегодня в кино.
Мы пошли вместе.
…Вы, конечно, думаете, что после кино я проводил девушку к ней домой в Лихов переулок и, воспользовавшись случаем, овладел ею?
Как бы не так!
Я не раз сопровождал Костанцу до дома, прямо до дверей квартиры, и получал приглашение на чай, но, извинившись плохим самочувствием или безотлагательной встречей с приятелем, откланивался.
Конечно же, никаких встреч с приятелями не было. Я лгал потому, что прекрасно понимал: стоит мне только переступить порог, и чаем дело не ограничится.
Почему же самурай отступал раз за разом? Презервативы после того случая с Галой я имел при себе всегда.
Просто Констанца меня всерьез заинтересовала.
Я внимательно изучил ее внешность, пока мы ехали в метро из кинотеатра и шли по улице. Среднего роста, жгучая брюнетка. Цвет волос контрастировал с ослепительной белизной кожи. Позже я узнал, что ей нельзя загорать – мгновенный солнечный ожог. На курортах она почти никогда не купалась в море, разве только в бассейне при отеле, и проводила все дни в номере с кондиционером. Зато отрывалась ночью на дискотеке.
Пока я сидел с ней в темном зале «Пяти звезд» на Павелецкой, меня не столько занимало происходящее на экране – фильм все равно никуда не годился, – сколько запах Констанцы. Возможно, сначала я влюбился именно в ее запах.
Ехидный голосок нашептывал: побыстрее тащи ее в постель, пока дело спорится. Однако опыт ни к чему не обязывающих встреч теперь утверждал иное: не торопись, она все равно никуда не денется; не трогая ее тела, побереги ее нежную душу; не суетись, и тогда ты получишь гораздо больше того, о чем мечтаешь.
С того вечера мы стали встречаться почти ежедневно.
Обыкновенно, я дожидался ее во дворике за магазином. Когда уже начинал скучать и волноваться, Констанца вдруг выбегала через служебный вход.
Взявшись за руки, мы шли куда-нибудь гулять, после чего я провожал ее в Лихов, до подъезда или до дверей квартиры, но, повторяю, никогда не переступал порога. Наконец, приблизительно через две недели, она схватила меня за руку и буквально втащила к себе.
- Ты очень странный, – говорила мне Констанца, рисуя пальчиком замысловатые фигуры у меня на животе, когда мы, отдышавшись, лежали рядом в постели. – Странный-престранный… Но милый.
В темноте мы вышли на застекленный балкон, в чем мать родила, и я взял Констанцу сзади. Именно тогда я и решил, что женюсь на ней.