Мы встречались примерно раз в неделю – чаще я просто не находил повода, чтобы солгать жене. Заранее созванивались, и я приезжал к Лере в Чертаново, а она уже поджидала меня в одном из своих пеньюаров, к которым имела особое пристрастие.
Все наше время было так или иначе занято сексом. Лера, если так уместно выразиться, священнодействовала – окуривала помещение благовониями, включала какую-то небесную музыку. За всю нашу связь я не узнал о ее другой, не сексуальной жизни, почти ничего. Разделяя интимный досуг друг с другом, мы не касались подобных вопросов.
И все-таки я не мог не почувствовать, как это было со мною все реже, особого расположения к девушке. Ее внешние формы вполне заменили мне ее духовную начинку. Не мог я игнорировать эти пышные бедра, не отдавать должное великолепным ягодицам, не замечать изысканности в повороте лица, в проницательном взгляде, в изгибе бровей.
Я ловил себя на мысли, что, если бы не Констанца, именно Лере предложил бы руку и сердце. Да, пожалуй, я немного влюбился в нее.
А потом...
…У моей жены есть подруга – так, ничего особенного, одна молодая редакторша. И вот эта самая редакторша познакомилась на Форуме молодых писателей, проходившем в подмосковном пансионате, с каким-то бесцветным парнем, писавшем столь же бесцветные стихи. Через несколько дней после близкого знакомства они решили пожениться. Свадьба игралась в маленьком ресторанчике где-то на окраине города.
Мы с Констанцей получили приглашение и явились одними из первых. Молодые уже приехали из ЗАГСа, на столах официанты расставляли последние блюда. Приходили с подарками все новые и новые люди. Постепенно занимались места. Какая-то подружка со стороны невесты позвонила и предупредила, что серьезно запаздывает, можно начать без нее.
И мы начали. И продолжили.
Прошло не меньше часа.
Я произносил уже второй тост, когда в зал, держа огромный букет цветов, вошла опоздавшая женщина.
Ее рыжевато-каштановые кудри были рассыпаны по обнаженным плечам. Тело, заключенное в футляр превосходного бордового платья, еще сохраняло форму и прочие признаки молодости, но в лице, во взгляде карих глаз читался подлинный возраст.
Все чаще в последние годы возвращался я памятью в пору юности, но не такой представлял себе нашу встречу.
А какой?
Помню, чтобы развлечь Сергея, загрустившего от моих рассказов о литинститутском прошлом, взял я с полки томик Пушкинских поэм и, найдя то место в «Руслане и Людмиле», где молодой герой входит в пещеру к старцу и внемлет его рассказу, стал читать вслух:
Тогда близ нашего селенья,
Как милый цвет уединенья,
Жила Наина. Меж подруг
Она гремела красотою.
Однажды утренней порою
Свои стада на темный луг
Я гнал, волынку надувая;
Передо мной шумел поток.
Одна, красавица младая
На берегу плела венок.
Меня влекла моя судьбина...
Ах, витязь, то была Наина!
И так далее, до тех пор, пока отвергнутый любовник, пройдя через испытания, не прибег «в мечтах надежды молодой, в восторге пылкого желанья» к помощи колдовства. Заклинания ему вполне удались, однако за годы, что бывший пастух потратил на изучение приворотной магии, реальность сильно изменилась. На зов его явилась старуха. «Ах, витязь, то была Наина!..» И вот:
Скривив улыбкой страшный рот,
Могильным голосом урод
Бормочет мне любви признанье.
Вообрази мое страданье!
Я трепетал, потупя взор;
Она сквозь кашель продолжала
Тяжелый, страстный разговор:
«Так, сердце я теперь узнала;
Я вижу, верный друг, оно
Для нежной страсти рождено;
Проснулись чувства, я сгораю,
Томлюсь желаньями любви...
Приди в объятия мои...
О милый, милый! умираю...»
Произнеся эти слова, я протянул руки к Сереже, закатил глаза и картинно рухнул в кресло.
- Ну как? – спросил я через секунду, самодовольно ухмыляясь.
Мой друг поморщился и ответил:
- Исполнение на троечку, а по идеологии ставлю тебе, дураку, кол.
- Что это еще за оценка и почему сразу кол? – удивился я и обиделся на «дурака».
Сергей извинился. Он не хотел меня обидеть. Просто…
- Ты сам потом все поймешь. А сейчас не бери в голову.
И он своротил разговор на другие поэмы Пушкина.
… Итак, моя первая женщина, моя прекрасная и ужасная Наина явилась передо мною снова.
Кое-как я закруглил свой тост и сел.
Между тем Наина вручила цветы невесте и тоже села на свободное место за длинным столом – почти напротив меня.
Узнает ли она, вспомнит ли меня после стольких лет? Этого я не мог угадать. Оба мы сильно изменились. Все же нельзя было не заметить, что время пошло Наине на пользу. Прежняя блудливая прелесть ее исчезла – Наина сделалась самой обыкновенной красивой женщиной среднего возраста, каких я видел (и, разумеется, трахал) немало. Но, в отличие от прочих, от чужих и посторонних, все в ней для меня было мне знакомо и памятно. Все было – я удивился, отчего это слово пришло мне на ум, – священно.
Конечно же, я не забыл ни ее дневника, ни ее предательства. Ту, прежнюю Наину, я по инерции презирал и ненавидел. А эту?
Я стал наблюдать за ней и вскоре заметил, что она избегает моего взгляда. Наина смеялась застольным шуткам, перебрасывалась словами с соседями по столу, временами пристально смотрела на мою жену. Меня же как будто не замечала вовсе.
Это лучше, чем что-либо иное, дало мне понять, что она не только узнала, но и… да, дразнит меня.
Вдруг наши взгляды встретились.
Жалость и гнев, нежность и страсть, - все это я увидел совершенно ясно, заглянув на мгновение в глаза Наины.
Время остановилось. Замерли руки, держащие бокалы с вином. Застыли тени. Музыка ныла и ныла на одной ноте...
- Что с тобой? Тебе плохо?
Моя жена схватила меня под локоть.
- Нет… То есть да… Мне нужно подышать свежим воздухом.
Я поднялся из-за стола, покинул зал и, не взяв из гардероба пальто, вышел на зимнюю улицу. Шоссе, залитое светом, шумело рядом. Я стал по привычке считать фонари и вдруг отчетливо вспомнил: я иду зимней ночью по проспекту Вернадского и вот так же считаю фонари вдоль дороги.
Что со мной? Неужели все опять возвращается?
Но почему?
Зачем?
Как и когда угодил я в омут, в замкнутый этот круг?
- Почему?
Я обернулся.
- Почему ты вышел без пальто и без шапки?
Констанца протягивала мне то и другое.
- У тебя давление? Сердце?
Мне сделалось смешно.
Сердце!
Я надел пальто и сказал:
- Одевайся. Поедем отсюда.
…От кого, от чего я сбежал тогда?
Не знаю.
Возможно, я спасался бегством от того, чье отражение мелькнуло в зрачках Наины. От самого себя.
Мог ли я, в самом деле, ее бояться?
Нет, я любил ее. Теперь я понял, что любил ее всегда.
…С этого дня все полетело кувырком – и мой брак, и мои измены, и мои веселые друзья. Все это потеряло смысл. Стихи и жизнь – тоже.
Спасти меня мог только один человек.
Я постарался выяснить номер сотового и электронный адрес Наины, действуя не через подругу свой жены, а через свежеиспеченного мужа, которого едва знал и который, несомненно, тотчас заподозрил в моем интересе нечто запретное.
Набравшись смелости, для чего мне пришлось даже запереться в рабочем кабинете, я набрал номер.
И первое, что услышал в трубке, был голос Наины, произнесший мое имя.
Не дав мне опомниться, она заговорила сама:
- Да, у меня забиты оба твоих телефона, и сотовый, и рабочий. Боже, боже, сколько раз я хотела поговорить с тобой! Иногда я звонила тебе и молчала, слушая, как в раздражении ты кричишь в трубку: «Аллё, аллё, аллё!». Я и раньше говорила и сейчас часто говорю с тобой мысленно. И ты мне отвечаешь. Порою сердишься на меня, если я достаю тебя своими проблемами. Часто что-то подсказываешь, советуешь, поддерживаешь… Когда, когда мы увидимся? Когда ты сможешь приехать ко мне? Да, ты ведь, конечно, не знаешь… Мама умерла, и я теперь одна живу в Протвино. Ты же был у меня, помнишь? А Вася… Помнишь моего сына Васю? Он вырос, учится в Москве, живет со своей девушкой… Приезжай, слышишь? Я люблю тебя. Приезжай. Завтра сможешь? Автобус, как обычно, идет от «Южной»…