Я пообещал, и она продиктовала мне расписание.
…На следующий день, сказав жене, что буду допоздна в редакции, а сослуживцев предупредив, что должен весь день заниматься делами жены, я отправился на автобусе по знакомому маршруту.
Снова, как раньше, мелькали за стеклом поля, леса, дачные поселки, рынки стройматериалов. Город Чехов встретил меня темными корпусами предприятий. Серпухов был все так же стар и уныл. Миновав его, автобус повернул направо и поехал параллельно Оке, чье русло угадывалось в отдалении.
Наина ждала меня на остановке.
Мы не сказали друг другу ни слова, только молча и крепко обнялись.
Шли незнакомыми, забытыми мною улицами. Наконец, повернули к ее дому. Я узнал его – краснокирпичный.
Поднялись по лестнице на второй этаж. Наина отперла дверь и вошла. Я – следом.
Сняв пальто и разувшись, она прошла на кухню и крикнула оттуда:
- Будешь обедать? У меня есть борщ на первое, а на второе котлеты и рис.
Это прозвучало так просто, так обыденно, что у меня сразу отлегло от сердца. Все мрачные мысли улетучились. Воспоминания окончательно просветлели.
За обедом говорили мы о всякой ерунде – о погоде, о том, как я быстро доехал.
Пока Наина мыла посуду, я пил чай, а потом она взяла меня за руку и повела в спальню.
Увидев, как она пытается задернуть шторы, и поняв причину – Наина не хотела, чтобы я заметил, как время изменило ее, – я подошел к ней и сказал:
- Не надо. Я люблю тебя такой, как ты есть.
И раздвинул шторы.
Мы разделись, легли под одеяло и долго просто лежали рядом. Наконец, приподнявшись на локте, я наклонился к ее лицу, поцеловал в губы и отбросил одеяло в сторону. Она поддалась мне с трепетом.
И вот, я уже целую ее шею, плечи, глажу и мну ее груди, покусываю набухшие соски, опускаюсь по ложбинке на знойную равнину ее живота, слизываю пахучую влагу со взмокнувших половых губ, играю с напрягшимся клитором, проникаю языком в жаркое влагалище и слегка стимулирую пальцем розоватое колечко ануса.
Наина дышит судорожно, и вскоре кончает, громко выстанывая мое имя.
Какое-то время мы лежим, обнявшись, а затем губы Наины находят мои, а бедра снова раздвигаются, приглашая меня войти.
Встав на колени, я имею ее то спереди, то сзади. Когда она лежит ко мне лицом, я смотрю ей прямо в глаза и вижу в них не только наслаждение, но и любовь.
Почувствовав по моим убыстрившимся движениям, что я вот-вот кончу, она выскальзывает из-под меня, берет в рот мой член и проглатывает все, что он извергает.
Мы опять обнимаемся и лежим молча.
Через час все повторяется снова.
За окном начинает смеркаться. Поднявшись, идем в ванную и на кухню. Наина поит меня чаем. Одеваемся. Она провожает меня к автобусу и долго еще стоит на остановке, глядя вслед. Обернувшись в кресле, я смотрю на ее уменьшающуюся фигурку. Автобус поворачивает, остановка исчезает за деревьями.
…С того дня мы стали видеться, когда только я мог себе это позволить. Раза два в неделю приходилось выдумывать предлог, чтобы не появляться на работе.
Наина ждала меня в Протвино, где жила почти безвыездно на средства, доставшиеся ей от умершего отца. Оказалось, что он развелся со второй женой, занялся бизнесом и приехал в столицу обеспеченным человеком. Внезапно у него был диагностирован рак в последней, неоперабельной стадии. Он успел продать, хоть и невыгодно, долю в бизнесе, разыскал свою единственную дочь, и она ухаживала за ним до самого конца, сделавшись после его смерти наследницей московской квартиры и некоторой суммы, распределенной по счетам в нескольких банках.
В квартире отца она поселилась вначале вместе со своим сыном. А когда тот окончил школу и поступил в Бауманку, Наина вернулась домой. Это случилось за несколько месяцев до нашей встречи на свадьбе.
Кстати, с подругой моей жены, молодой редакторшей, Наина познакомилась случайно, навещая в больнице отца. К литературе она после окончания института не имела никакого отношения, и я удивился, заметив во второй свой визит к ней мои книги, стоявшие у нее в книжном шкафу в гостиной. Судя по корешкам, тут были собраны не только отдельные издания, но еще и некоторые номера журналов с моими публикациями. Я ничего не сказал Наине о находке, она тоже об этом молчала.
…Весной, в мае, Констанца улетела на месяц в Ирландию по приглашению Дублинского университета. На следующее утро мы с Наиной отправились на «Сапсане» в Питер.
Остановились в мини-отеле на Невском и, бросив сумки, отправились гулять по городу. Недельный мой отпуск позволял нам никуда не спешить.
Обнявшись, шли по той стороне проспекта, что «наиболее опасна при артобстреле», а выйдя к Неве, поворачивали налево, на Сенатскую площадь, откуда попадали к Исакию и, взобравшись по глухой винтовой лестнице, осматривали город сверху.
Или, миновав арку Генерального Штаба и протопав по гулкой мостовой, Миллионной улицей следовали к Марсову полю и в Летний сад, недавно реконструированный. Отсюда было рукой подать до Михайловского замка и Русского музея, в котором особенно привлекал нас Филонов, любимый обоими.
Улицы Пестеля и Кирочная приводили меня и Наину в малолюдный Таврический сад, связанный в нашем сознании не с князем Потемкиным, а с поэтом Кузминым и его гомосексуальными знакомствами вот в этих самых аллеях.
Один из дней целиком посвятили мы осмотру Эрмитажа. Наина подолгу застывала перед майоликой и часами «Павлин» в Павильонном зале, а я в нетерпении тащил ее вниз, к подлинным античным скульптурам, или заставлял изучать вместе со мной великолепную коллекцию глиптики.
В тот день на улице шел дождь, зато на следующий небо прояснилось и мы с утра поехали в Павловск, сев на Витебском вокзале в пригородную электричку.
Кормили ручных белок в Павловском парке, лежали разутые на подсохшей траве в виду павильона «Дружба», посетили дворец императора, но не парадные залы, а выставку исторической мебели на верхнем этаже.
Маршрутка затем доставила нас в Царское, и остаток дня мы посвятили прекрасному парку великой императрицы, с обширным прудом и Орловской колонной, восстающей из воды.
В Петергоф поплыли мы ослепительно солнечным днем. «Метеор» – памятный мне еще с детства теплоход на подводных крыльях – промчал нас мимо океанских лайнеров-гигантов, двигавшихся гуськом в сторону маячившего на горизонте Кронштадта.
С причала двинулись к Монплезиру, фотографировались на фоне моря и неба, смотрели, как по щебню фонтанов-шутих, знаменитых «диванчиков», с визгом носятся дети, периодически окатываемые водой, подающейся через неравные промежутки времени.
Погуляв по Нижнему парку, поднялись наверх, на площадку над Большим каскадом, с позолоченным «Самсоном» в центре композиции. Могучая фигура библейского героя, как известно, символизирует Россию, а лев, которому Самсон разрывает пасть, прискакал с герба побежденной Петром Швеции.
- Будь я современным скульптором, соорудил бы новый фонтан в эклектичном стиле и назвал бы его «Самсон, разрывающий пасть Писающему мальчику».
Наина улыбнулась моей шутке, и мы поцеловались в облаке летучих брызг.
Долго еще сидели мы на береговых валунах, глядя на море.
…Вернувшись в Москву, прямо с вокзала поехали на три дня в Протвино, где посетили «дачу» Наины – крошечный, крашенный в синее садовый домик. Луна теплой майской ночи облизывала нас сбоку, когда мы любились на песчаном берегу Оки.