Остальное тебе известно. Замечу только, что наша встреча на свадьбе стала для меня такой же неожиданностью, как и для тебя. Я, как ты помнишь, сильно опоздала, и если бы вообще не пришла, что, возможно, было бы лучше для нас обоих, то никогда не напомнила бы о себе. Клянусь, никогда бы я не смутила твой покой!
Но произошло то, что произошло.
И вот, теперь ты знаешь все.
Я люблю тебя. Люблю нежно и страстно, низменно и возвышенно.
Никому еще, даже Алле, я не признавалась в любви.
И теперь ты должен решить, оставишь ли ты меня или соединишься навсегда со мною. До конца, до смерти.
Понимаю, что может оттолкнуть тебя. Моя репутация. Узнай кто-нибудь, что ты живешь с проституткой, хотя бы и бывшей, твои литературные друзья начнут тебе сочувствовать, а это для тебя непереносимо. Это может повредить твоим планам.
Именно поэтому, а не из желания уязвить тебя, я призналась тебе во всем. Предупрежденный, ты не совершишь ошибки по незнанию.
Возможно, ты ждешь от меня просьб, требований развестись и вновь жениться. Но я ничего такого не прошу и не жду от тебя.
Тебе известно, что я теперь обеспечена, мне нет нужды зарабатывать, тем более известным способом, хоть я еще в нормальном, зрелом возрасте и полна сил.
Если ты пожелаешь остаться с женой, а мы станем встречаться лишь от случая к случаю, то я и это приму безропотно. Я стану твоей тайной женой, хранящей тебе полную верность.
А если разведешься и будешь только со мной, я обеспечу тебя всем, а главное – покоем, который ты заслужил, мой возлюбленный поэт.
Ты слишком много отдаешь другим людям, пора пожить только для себя. Журналы, газеты, – вот, что съедает твою душу, лишает твой талант крыльев, сужает простор и сжимает время.
Тебе не придется работать за копейки. Ты станешь писать много, как никогда прежде. Стихи и прозу. Всю свою жизнь передашь ты в словах, символах, образах. И люди узнают тебя. Слабые, безвольные, они почерпнут у тебя силу и волю. Ты подашь надежду отчаявшимся, потому что сам будешь счастливым. Вечно озабоченных сделаешь ты беспечными, потому что ни о чем не потребуется тебе заботиться. Учить их свободе сможешь ты, когда сам однажды проснешься по-настоящему свободным человеком.
А я каждый день стану жить лишь для тебя. Утром готовить тебе завтрак, днем прогуливаться вместе с тобою, вечером баюкать тебя, как мать ребенка. И отдаваться тебе, как богу.
Вот и все, любимый мой.
Наина».
В полдень, прочитав письмо, я вышел на кухню, налил себе чаю, взглянул в окно, увидел в стекле свое отражение и вдруг рассмеялся.
Дело в том, что мне достаточно хорошо известен Саид. Несколько лет назад мы познакомились на одном литературном фестивале, неделю делили на двоих гостиничный номер и с тех пор не то чтобы часто, но душевно, откровенно общаемся. Он веселый болтун и приятный собутыльник. Постаревший Саид, как настоящий южанин, продолжает волочиться за девочками, о чем горазд прихвастнуть. Не сомневаюсь, что когда-то он соблазнил и Наину. Но представить милейшего драматурга-сибарита прожженным сутенером, шантажистом… Смешно! Что-то надуманное, книжное чувствовалось в смачных деталях, во всем «проститутском» сюжете. В то же время очень верно был изображен Сергей – моего друга для этого действительно нужно знать, и знать близко. В целом же отделить правду от вымысла в истории Наины не представлялось возможным. Вот ведь накрутила хвостом хитрая рыжая сучка! Обожаю ее. Годы Литинститута все-таки не пропали даром.
Тут следовало бы окончить роман – внимательно читавший вступление ко второй части легко догадается о дальнейшем. Но для читателя невнимательного, для сентиментальных дам и литературных критиков, есть у меня заранее припасенный финал.
…В полдень, прочитав письмо, я вышел на кухню, налил себе чаю, взглянул в окно, увидел в стекле свое отражение и вдруг заплакал. Жизнь, так, в сущности, похожая на мою, пронеслась у меня перед глазами.
Как же следует поступить мне теперь?
Прежде чем ответить Наине, я все обдумаю.
Переодевшись, спустился на улицу, долго дожидался нужного троллейбуса на остановке, дождавшись, поехал в центр. Сорок седьмой, периодически застревая в пробках, наконец, довез меня до Триумфальной площади. Дальнейший маршрут неизменен – мимо Зала Чайковского, мимо Театра Сатиры вперед и налево, в переулки.
Солнце обжигало щеки, било в непокрытую голову.
Обогнул пруд, петляя, вышел на Большую Никитскую против Дома Литераторов, поскользнулся на только что политом водою тротуаре, выматерился, перебежал через проезжую часть, двинулся, подволакивая ногу, влево, к Никитским Воротам, потом вправо, к Арбатским.
Миновав Гоголевский бульвар и свернув к Институту русского языка, я понял, куда подсознательно направляюсь, – впереди был Пушкинский музей.
«В сущности, все древние греки – боги, – рассуждал я, спустя пятнадцать минут, слоняясь по красностенным залам и разглядывая статуи с отбитыми членами. – И вся античная культура – это божественная культура. Вот, например, Лаокоон. А ведь кто-то, конечно, думает, что изображен тут голый дядька в окружении обнаженных мальчиков, в напряженной, совершенно неприличной экстатической позе, повитый с ними чем-то вроде длиннющего члена».
«А еще, как нам лицемерно заявляют всякие ханжи, у всех античных статуй якобы оттого такие маленькие причиндалы, что таковы были вкусы заказчиков, да и самих скульпторов, конечно. Якобы этих похотливых извращенцев интересовал не уд, а крепкая мужская задница. Гы-гы-гы! Не проще ли предположить, зная мнение о том авторитетных ученых, что пропорциональные чресла только отвлекают ценителя от созерцания божественной красоты».
«Не случайно в позднейшие века, – думал я, сидя в большом зале перед титанической статуей Давида, – собирателями языческих древностей были не кто-нибудь, а римские папы! Это ведь именно по их коллекциям потом давались Аполлонам прозвища Бельведерских. Это они приветствовали появление Микеланджело с его подражаниями, а то и с искуснейшими подделками античности».
Затем восторг мой перекинулся на музей вообще:
«Какое великолепное собрание! Пусть и скульптуры тут не настоящие! Папаша Цветаев заботливо расставил по залам слепки и гальванокопии, большевики добавили несколько экспроприированных в революцию картин, и – вуаля, все круто, можно мемориальную доску на стену вешать».
В сумерках я покинул музей. Москва была уже залита огнями. Напротив, в Храме Христа Спасителя, светились гигантские окна под золоченым куполом.
- Наина, я люблю тебя! – беззвучно вскричало все мое существо.
«Я свободен. Что удержит меня теперь возле моей жены? Я разведусь с ней сразу, когда она вернется. Мама? Но моя личная жизнь ее давно не касается. Друзья? Они принимают меня таким, каков я есть».
Не помню, как я очутился на Тверском бульваре. Прямо передо мной в глубине двора за памятником Герцену желтело здание старинного особняка.
Я люблю и ненавижу Литературный институт. Его обшарпанные и пыльные стены, проваливающиеся в подвал скрипучие полы его аудиторий, сквозняки на узких лестницах и в коридорах, его казенную, как тюремная роба, историю. Чудовищными своими корнями оплел, охватил и сдавил он душу мою.
Вдруг в заднем кармане завибрировал телефон.
«Наина!»
Но это звонила Констанца из Дублина.
- У меня тут возникла задержка с месячными. Я купила и сделала тест. Он положительный. Ты меня слышишь? Положительный! Слышишь?
Я уже не слушал. Небесное видение отвлекло меня и приковало к месту. Сотканная из вечерних облаков, надо мной в иной реальности висела огромная бабища, указующая вверх двумя толстомясыми перстами.
Москва, 2015