Фанфары отгремели побудку, памятную еще по передаче «Служу Советскому Союзу», а затем седой и тучный человек в кресле среди роскошного кабинета с трудом начал читать невидимый текст:
«Дорогие друзья! Пройдет несколько минут и бой кремлевских курантов возвестит нам, что тысяча девятьсот девяносто шестой год завершился. Он был полон волнений и надежд. Он принес нам и радости и огорчения. Он был нелегким, но очень важным для нас, для России. Я благодарен вам за то, что вы поверили мне и поддержали на президентских выборах. Я благодарен вам за то, что своим личным участием вы помогли мне победить недуг…»
Дядя Боря рыдал.
Под бой курантов все встали из-за стола и чокнулись бокалами с шампанским. Я, как обычно, успел загадать желание – естественно, о Наине.
Высидев из приличия еще минут пятнадцать, мы с ней засобирались – моя обычная компания, встречавшая новый год у Сережи, ждала нас.
Пока Наина мешкала в ванной, дядя Боря наклонился ко мне в прихожей и, дыша перегаром, тихо изрек:
- Понимаешь, брат, есть два типа женщин – жены и любовницы. У твоей мадам длинные ноги и шикарная… задница, с ней, наверно, очень приятно кувыркаться в постели, но запомни, что сказал тебе старый пьяный дядя Боря: она принадлежит ко второму типу. Понимаешь меня? Ко второму…
Метро, работающее в праздничную ночь на час дольше, вынесло нас в район Савеловского вокзала, и уже через полчаса я бренчал на Сережиной электрогитаре и распевал под три блатных аккорда свое новое творение, «Персиковый шансон»:
Мадонна днем, ты ночью Афродита,
И знают все салоны красоты
Жену простого русского бандита,
С которой был когда-то я на «ты».
Когда-то с ней в разгаре перестройки
Учились мы в одиннадцатом «а»,
Я на четверки, а она на тройки,
Их подтянуть она пришла сама.
С тех пор мы часто так вот с ней тянули.
Она была как спелый нежный плод.
Но наконец, дни счастия минули
И я пошел служить в Балтийский флот.
Она писала мне туда два раза.
Потом приятель накатал письмо,
Мол, вышла замуж, кинула, зараза,
Чтоб позабыл я навсегда ее.
(«Письмо» и «ее» были «зарифмованы» специально, так сказать, для аутентичности.)
И вот однажды я бродил по свалке,
И вдруг увидел глянцевый журнал,
А там – она, в костюме, блин, русалки!
Я по костюму, блин, ее узнал.
Она теперь любовница бандита,
А может быть, ментовская родня.
Мадонна днем, а ночью Афродита,
Мой нежный персик, помнишь ли меня?..
Так мы веселились всю ночь. Пели, пили. Марго совсем раскисла и висела на Сереже, как удавка, Юля, пришедшая с новым ухажером Пашей, держалась в рамках, но не отставала и не заставляла себе подливать. О, юность!.. Играли в фанты. Маленький крепыш Сережа обязан был трижды обойти с Наиной на руках вокруг пиршественного стола, а Марго в отместку поставила мне на шее огромный пунцовый засос – таково было собственное мое желание…
Первого января я разлепил веки уже вечером. Рядом посапывала нагая Наина. Вставать ужасно не хотелось, но нам предстоял переезд – я снял в университетском общежитии комнату на два месяца и теперь мы с Наиной были избавлены от беспокойных соседей.
Все имущество Наины – пальто, несколько платьев, белье, джинсы, кое-какая обувь, книги и кипа разных бумаг – быстро перекочевало этажом выше. Сосед – в общежитии отдельными были только комнаты, а прихожая, душ и туалет полагалось разделить двоим – так вот, сосед, если такой вообще имелся, никак себя не проявлял, вторая комната была всегда заперта, свет в ней выключен.
Мы разобрали вещи, повесили одежду во встроенный шкаф, сунули книги в казенный секретер и снова завалились спать – надо было набраться сил перед бурной праздничной неделей, которую мы, разумеется, собирались провести почти исключительно в постели.
Штормы любви сменялись полосами перекуров и перекусов – Наина что-то готовила тут же на электроплитке или же мы шли в общую кухню, где стояло несколько газовых плит.
Среди всей этой любовно-студенческой идиллии между нами случилась первая размолвка. Из-за пустяка и, конечно, по моей глупости.
Незадолго до этого я полностью разрядил свой карабин и пребывал в несколько меланхолическом настроении («После совокупления все твари печальны», - пошутила Наина).
- Послушай, сладенькая (я употребил непечатное слово)! Мы живем с тобой прямо душа в душу, никогда не ссоримся. Это как-то даже странно. Мне прямо иногда хочется специально ляпнуть тебе или даже сделать какую-нибудь маленькую гадость, просто чтобы посмотреть, как ты злишься.
- Не советую, – серьезно отвечала Наина.
Я, однако, не унимался.
- Ну, давай поиграем! Вот скажи в шутку что-нибудь про меня. А я тебе тоже что-нибудь скажу в ответ. Устроим скандал. Но все не взаправду.
- Ты уверен, что это хорошая идея?
Я был даже удивлен, что Наина в конце концов заинтересовалась. Впрочем, нам, во всяком случае, в ближайшие полчаса, совершенно нечем было заняться.
- Уверен я только в том, что мы с тобой сойдем тут с ума, если не будем как-то еще себя развлекать.
- Ну, ладно… Оболдуй.
- Чертовка.
- Э… Болван.
- Язва.
- Жираф.
- Мартышка.
- Мартышка? Ну, ничего себе!.. Овца!..
- Я не могу быть овцой, только бараном.
- Вот-вот, баран. Ты сейчас сам признался, что ты баран…
Молчание.
- Может быть, я и баран, но я не проститутка.
- А кто проститутка? Я что ли?
Молчание.
- Я, по-твоему, проститутка?
- Это не важно.
- Значит, ты считаешь, что я проститутка! Да?
- Отстань, я в печали.
- Нет, уж ты скажи. Скажи!..
Молчание.
- А ты – педик, просто крашенный педик!..
- Если ты забыла, то я напомню: это было единственный раз, и накрасила меня как раз ты.
- Не важно. Ты был похож на клоуна.
- Так-так.
- На клоуна! Ха-ха-ха! Ты вообще всегда похож на клоуна со своим гипертрофированным «я» и со всеми своими пафосными стихами!.. Жизнь кузнечика калечит, – Наина передразнивала мою манеру читать, размахивая руками. – Ведь кузнечик – педераст!..
Тут, понятно, опять наступило глубокое молчание. Было слышно, как за окном падает снег.
- Тварь… Ну ты и тварь… - выдавил я, приподнимаясь на локте и чувствуя, как у меня от ярости искривляется рот.
- Ладно, успокойся.
- Успокоиться? Что ты понимаешь в моих стихах! Что ты вообще понимаешь? Дура!..
Наина лежала, отвернувшись к стене. Глядя на ее напряженную спину, я почувствовал, что предатель ударил меня ножом. Вне себя я крикнул:
- Ты можешь только трахаться! Только это, и больше ничего! Зачем ты поступила в Литинститут? Ведь ты же не умеешь писать прозу!
Я кричал что-то еще, что – не помню. Я издевался над Наиной, как мог. Постепенно, однако, мой гнев иссяк, выплеснулся наружу. Я ощутил досаду, потом сожаление и, наконец, раскаянье.
- Прости! Прости меня!..
Я бросился целовать и трясти окаменевшую Наину, как будто пытался гальванизировать ее труп. - Прости, любовь моя!..
Вскоре мы плакали оба. Наши слезы смешивались. Я слизывал их с Наининых сомкнутых губ. Она сначала лежала как бревно, потом вдруг начала метаться, когда я попробовал раздвинуть ей сжатые бедра. Потом медленно поддалась…
Секс был просто восхитительный. Мы будто пытались лихорадочно зализать друг другу огромные, несовместимые с жизнью раны, причем я делал это до того самозабвенно, что Наина, словно океанская баржа, получившая пару торпед в корму, буквально взмолилась о пощаде.
С этого дня (так мне казалось), с глупой этой шутки, переросшей в нешуточную глупость, по нашим отношениям пробежала трещина. Так бывает, если слегка попортить фарфоровую чашку – пить из нее еще можно, повреждение дает себя знать, только если постучать ложечкой по краю: тук-тук-тук – звук глухой, совсем уже не тот.