Я хочу помыть свой поганый рот с мылом.
— Северус, — одними губами.
— И ты права, — продолжает смотреть на нее мужчина. — Всегда была права, зря я не слушал. Все это… Бессмысленно.
Смысл исчезнет в тот момент, когда ты уйдешь. Без тебя его не станет.
Гермиона сухо сглатывает, в ушах начинает шуметь.
— Что именно? — она задает вопрос тихо, почти беззвучно, но он слышит каждое слово.
Если бы она только знала, что он слышит даже каждый ее редкий вдох. Если бы знала, почему он так поступает. О, Мерлин.
— Притворяться и пытаться быть теми, кем мы не являемся, — отвечает он.
— Кем?
Она задает глупые вопросы. Он дает глупые ответы.
Прости меня.
— Семьей.
Машинист дает гудок, перрон постепенно пустеет. Гарри все еще прощается в вагоне с Джинни, намереваясь выбежать из него в последнюю минуту. Розамунд стоит с Дейзи на руках и что-то ей рассказывает, но девочка не слушает ее, смотрит неотрывно на маму, которая, в свою очередь…
Во все глаза смотрит на ее папу.
— Повторюсь, в моей защите ты больше не нуждаешься, — продолжает он. — У тебя свои планы на жизнь были до нашей встречи прошлым летом, у меня свои, — он недолго молчит и чуть хмурится. — Думаю, мы в планы друг друга не вписываемся.
Ненависть проще, чем любовь.
Северус снова ненадолго замолкает, глядя Гермионе в глаза. В них столько всего, столько всего, что зацепиться ни за что не удается. Мужчина думает о том, что неоднократно повторяет себе, как ему страшно сломать ее. Такую хрупкую и нежную.
На прошлой неделе она сама ломает его.
А сейчас они стоят друг напротив друга и разрушают оба то, что кропотливым трудом строят почти целый год.
— Я хочу сказать, что мы оба друг в друге больше не нуждаемся, разве нет?
Я себя ненавижу.
Гермиона заторможено моргает. Сознание не успевает воспринимать информацию, она словно получает ножевые ранения, но они не задевают ее плоти. Она чувствует, что что-то не так, совсем, совершенно не так, но не может ничего сделать, чтобы этого избежать.
Его слова постепенно начинают проникать в мысли.
Гермиона чувствует, как дрогнули колени.
— Я… — делает она паузу, сглатывая сухой комок в глотке, — не нужна… тебе?..
Северус смотрит на нее в ответ, хочет ответить, но не может найти в себе силы так бессовестно солгать ей прямо в глаза. Он никогда не лгал ей до сегодняшнего дня. Ни разу, ни единого, черт возьми, раза.
Мужчина беспомощно открывает и закрывает рот, глядя в ее искрящиеся тупой болью глаза, на гаснущие радужки, опущенные уголки губ, морщинку между бровей, которую он столько раз разглаживал указательным пальцем за последние месяцы, а теперь не может заставить себя поднять руку и сделать так снова.
Знает прекрасно, что, если прикоснется к ней, оно взорвется в нем снова, погубит его основательно. Она четко выражает свою позицию скрытым отъездом, она не раз кричала ему за этот год о том, что терпеть не может находиться в этом доме, она сбегала, она терпела этот брак.
Она принимает решение уехать из его дома еще зимой. Северусу больше не нужно подсказок, он понимает, что происходит. Гермиона выживала в этом браке, теперь он это видит. Видит, снова забывая о том, что время их обоих меняет, и следует сначала спрашивать вслух, а не додумывать самому.
Северус опускает взгляд.
Он не может ей сказать о том, что она ему не нужна.
Это была бы самая отвратительная ложь всей его жизни.
— Думаю, ты терпеливо ждала, когда я скажу об этом вслух, поэтому я говорю…
… совсем не то, что думаю.
— Я отпускаю тебя.
Внутри что-то непоправимо, безвозвратно надламывается одновременно у них обоих, когда слова повисают между ними в воздухе. Эти маркие, липкие слова. Гермиона чуть дергается от этого, как от пощечины. Она старается распахнуть губы, чтобы задать вопрос, но язык не слушается, словно прилипает намертво к нёбу.
— Я отпускаю тебя, — повторяет он так, словно хочет заколотить последний гвоздь в их в без того тяжелое положение. — Прощай, Гермиона.
— Поезд отправляется через три минуты! — гремит голос проводника. — Просьба всем пассажирам пройти в вагоны, а провожающим покинуть их!
Гудит клаксон, двигатель состава разогревается, из-под колес поезда вырываются белые клубы дыма, снуют провожающие возле окон, слуха касаются разные голоса, чей-то смех, слышится запах сигаретного дыма.
Они не видят никого, кроме друг друга.
— Гермиона, давай я занесу твои сумки, я предупрежу проводника, — появляется рядом Гарри.
Она не слышит его, он его не слышит.
Гарри берет ее сумки и снова мчит в вагон, проводница просит его поскорее выходить и пригласить пассажирку, раз она его знакомая. Гарри обещает, что так и сделает. Гермиона смотрит на Северуса еще какое-то мгновение, а после ощущает, как внутри все разом отключается.
Так, словно кто-то срывает все предохранители разом, отключая энергию.
Она кивает и распахивает сухие губы.
— Прощай, Северус, — тихо шепчет она, не доверяя собственным связкам.
Боль оглушает.
Чисто механически она делает два шага назад, сжимая перед собой в руках куртку, пока смотрит на него эти последние секунды. В грудной клетке ухающая, густая темнота, она не чувствует рук, не понимает, как шевелит ногами, заставляя себя двигаться.
Она разворачивается и следует к вагону, чувствуя его взгляд на своих лопатках.
Гудит клаксон, Гермиона чуть дергается, когда поезд трогается с места.
Телом она находится в поезде, душа ее остается на перроне.
Комментарий к 16.
Меня можно найти в социальных сетях:
inst: dominika_storm
tik tok: dominika_storm
На случай, если вы захотите порадовать меня парой шекелей на стики: 4276 2900 1685 6730
========== 17. ==========
Комментарий к 17.
Читаем с: The Modern Age - Exitmusic
Из-под колес вагона вырываются ввысь белые клубы дыма, когда состав трогается с места. Северус видит в мутном, нуждающимся в чистке стекле двери ее прямую спину. Ее лопатки сведены вместе. Голова не опущена, она смотрит прямо перед собой.
И не оборачивается, когда состав начинает набирать скорость, и она исчезает из поля его зрения.
Северус заторможено провожает взглядом поезд, а сам не понимает даже, что дыхание задерживает в тот момент, когда она говорит ему «Прощай» в ответ. Легкие зудит, и мужчина с дрожью выдыхает, после чего нервно вздыхает снова.
Что я сделал?
В глотке песок. Ощущения такие, словно он глотает минутой ранее здоровенную сухую таблетку, но никто не предлагает ему запить ее водой. Вот она и стоит комом у него в глотке, ни туда, ни сюда. Пальцы дрожат.
Северус сжимает ими в поисках опоры полу собственной мантии, и по всем пальцам бегут импульсы электрического тока, словно рука затекает от долгого пребывания в одном положении, но он не успевает заметить неладное.
Выпустил ее из клетки.
Ногами трудно шевелить. Все тело будто оказывается парализовано. Словно вместе с собой Гермиона забирает не только две сумки, но и часть его самого. Ту живую, открытую часть его составляющей, которую она кропотливым трудом побуждала раскрыться ей навстречу весь этот год.
В воздухе стоит душный запах переработанного угля, и мужчина непроизвольно морщит нос, но ему плевать в глубине души. Северус готов стоять тут до тех пор, пока едва заметная точка хвоста вагона не скроется за горизонтом.
— Ты Дейзи заставил ее матерью называть? — врывается в его сознание знакомый голос.
Розамунд хмурит брови, когда произносит это. Она не знает, что происходило весь этот год в стенах их дома, но делиться с ней никто этим и не собирается. Если она составляет свое впечатление о Гермионе, о нем самом и Дейзи, то это ее дело.
Северус не собирается доказывать что-то Розамунд.
И не отвечает ей, лишь берет ее сумки, разворачиваясь и направляясь к выходу с вокзала.