Я сняла с себя джинсы, оставила в стирке тёмно-синюю кофту и заменила всё это на свежую и чистую одежду.
Позже я пошла в комнату и попробовала уснуть, и получалось у меня довольно-таки неудачно, потому что каждые пять-десять минут, судя по времени по телефону, я просыпалась и пыталась заснуть снова.
Я помню, что погода стала несносной где-то в два часа ночи, так как до моих ушей донёсся пронзительный вой ветра и рикошет дождевых капель от стекла. Но даже после этого я смогла уснуть. Не знаю, насколько долго это продлилось, однако…
Я стою на проезжей части одного из смутно знакомых районов, глядя сквозь проливной дождь и часто дыша.
С головы до ног по моему телу проходит заметная волна паники, разливающейся прямо по жилам, хватающей меня за горло и заставляющей давиться свежим воздухом.
Я, без всякой обуви, одетая в тонкие джинсы и промокшую футболку, понимаю, что вот-вот упаду на асфальт, потому что дрожь и огонь в ногах становится просто нестерпимой.
Осознание ситуации никак не помогает мне прийти в себя — я лишь озираюсь по сторонам, выискивая хоть что-нибудь знакомое, пока не натыкаюсь на дом позади.
Он выглядит так же, как и все вокруг, но отличия всё же имеются. На подъездной дорожке стоит припаркованный Форд Эдж Шеффилда, по которому сейчас, словно автоматными очередями, проходится дождь.
По моему лицу течёт холодная вода, я всхлипываю, дыша сквозь зубы, так как открыть рот сил просто не хватало: все мышцы свело, и даже простая ходьба казалась мне мукой.
Кое-как дойдя до порога, я нажала на дверной звонок и в отчаянии, стиснув зубы ещё сильнее, ощутила, как всё лицо начинает гореть.
Я зарыдала, чуть ли не валясь с ног в приступе истерики. Никакого смеха — мне хотелось удариться обо что-нибудь головой, чтобы это всё потеряло всякий смысл.
Я ушла за несколько кварталов от дома, поэтому этому не находилось никакого логичного и правильного объяснения. Моя рука соскальзывает со звонка, я всхлипываю, позволяя рыданиям свободно вырываться из груди, но через полминуты я услышала щелчок.
Кое-как подняв голову, я посмотрела на Шеффилда, давясь слезами и дождевой водой, пока он непонимающе и шокировано смотрел на меня, внимательно изучая моё физическое и, вероятно, моральное состояние.
Его губы были сжаты, он побледнел. Я редко видела в лице психолога столько жёсткости. Шеффилд, совершенно молча и не совершая лишних движений, хватает меня за шею и заволакивает в дом, где я теряю равновесие и, шатаясь, сталкиваюсь с ним, прижимаясь к его груди и безостановочно рыдая.
Я слабая. Мои руки трясутся, ноги горят адским пламенем, а голова трещит по швам, которых даже не существует. Кажется, это называется фантомные боли, но сейчас раздумия над терминами многого не давали. Я просто-напросто чувствую себя, как размазня, потому что мне снова нужна помощь Шеффилда.
— Я не знаю, — глухо произношу я, пытаясь восстановить темп дыхания, — Я не знаю, как здесь оказалась. Я заснула дома, я помню это, я помню! — я старалась не сорваться на крик, но из-за шокового состояния ничего не удавалось; мне хотелось кричать, — Поверь мне, я прошу тебя, поверь мне, я ничего не помню! — задыхаясь от нехватки кислорода, я вцепилась в талию психолога, ощущая себя совершенно не приспособленной к каким-либо физическим действиям.
Шеффилд молча стоял на месте, не делая никаких движений, будто ждал, пока я сама не успокоюсь и не перестану кричать. Мой голос садился с каждым вздохом и рыданием, поэтому спустя некоторое время я замолкла, потеряв все силы и опираясь лишь на тело мужчины.
Тот, всё так же спокойно, словно античная статуя, потянул за края футболки, стаскивая её с моего тела, для чего мне понадобилось поднять руки, что удавалось с огромным трудом.
Я ощущала, как горячие руки психолога, едва дотрагиваясь, скользят по моему телу, как сильно колет глаза, как мои губы горят от соли и насколько сильно промокла моя одежда, пока Шеффилд, оставив меня на диване, отлучился.
Осмотрев комнату, я испустила стон, потому что из-за замёрзшей кожи и хорошей комнатной температуры меня начало трясти.
Благо, на мне всё надет топ и Шеффилд — адекватный человек.
Мне хотелось понять, почему после того, как я уснула у себя дома — я вдруг оказалась у порога Шеффилда с голыми ногами и полностью промокшая. Как бы это не было глупо, но первое, пришедшее в голову — это лунатизм. Качнув головой, я улеглась на диван, полностью отдаваясь в распоряжение сна, потому что терпеть адскую боль в голове мне сейчас хотелось меньше всего.
Я сижу на диване в доме Шеффилда и осматриваю себя, с удивлением замечая, что на мне длинная белая рубашка. Он даже одел меня. Я потираю глаза, окончательно восстанавливая зрение и тяжело вздыхая. В гостиной было окно, так что я могла видеть, что на улице снова идёт дождь, который порядком начал раздражать. В голове было так же пусто, как и в день, когда я очнулась в больнице.