Мою кожу нестерпимо жгло, так сильно, что я перестала чувствовать рук даже когда касалась их. Я едва могла согнуть пальцы без болевых ощущений, так что отпустила попытки и перестала даже стараться ощутить своё тело. Выдыхая воздух, я старалась угомонить внезапно усилившееся сердцебиение, но получалось у меня не слишком удачно: я свалилась с изгороди и прислонилась к ней спиной, чтобы не рухнуть на землю. Хотелось спать, но сил, чтобы подняться на ноги, совсем не осталось.
Поэтому я снова закрыла глаза и окунулась во вселенную собственных пороков, которых не замечала до этого времени.
Вокруг меня была чужая жизнь, смешанная с другой чужой жизнью, умноженная на миллиарды других жизней. Кажется, впереди меня, в центральной части города, горят огни высоток, на которые когда-то было потрачено немало денег, труда, людской силы и желания достичь чего-то немыслимого. Но это было красиво. Не знаю, может, моё понятие о красоте контрастно, но я не видела красоты в заблудших мыслях и вычурных вечеринках.
Огни мегаполиса были лишь ширмой, прикрытием того, что я не любила, но я не могла ничего поделать с этой призрачной тягой к танцующим прожекторам на центральной площади и высоким строениям.
Попробуй взглянуть на мегаполис ночью всего раз в жизни — и ты почувствуешь, что твоё сердце частично не там, где было раньше.
Но я не открывала глаз.
Я знала, что стоит мне сделать это — и сердце снова начнет колотиться, словно бешеное. Дыхание снова будет гореть, словно молодой костёр и я снова вспомню, что такое северный ветер.
Сидя на кладбище на ледяной земле, мне казалось, что я действительно сумасшедшая, а иначе — я пошла бы домой и пила чай, грелась под одеялом, при этом смотря какой-нибудь сериал, вроде Твин Пикс, а потом уснула, думая о том, как буду сдавать тест на следующее утро.
Но это я, а не Дэнис или Дарси.
Быть Ри Донован — это словно проклятие, кара длиною в несколько лет после четырнадцатилетия. Скорее, я иронизирую, но я не могу улыбаться, уверяя каждого, что моя жизнь — радуга, смешанная с розовой краской, в которую упала коробка с блёстками.
Если бы можно было отмотать время назад и остаться там, я бы так и сделала, уж будьте уверены.
Звуки вокруг становились едва уловимыми: негромкий лай собаки в нескольких сотнях метров, шелест ветра за спиной и моё собственное дыхание — все стало таким неразличимым, что я едва заметно улыбнулась своей непонятной жизни, которую вряд ли когда-то смогу расшифровать. Мне уже ничего не остается, поэтому я смиренно опускаю голову на обледенелые ладони и перестаю дышать.
Паника.
Шум, громкие голоса, крики. Моя голова раскалывается от всеобщего непонимания.
Боже, прекратите кричать.
Я открываю глаза. Передо мной сидит Мэрилин. Её светлые волосы растрёпаны, влажные локоны лежат на её плечах, а выражение лица было настолько испуганным, что я невольно нахмурилась, пусть для этого и пришлось приложить некие усилия. По лицу прошлось покалывание, поэтому я приподнялась.
— Боже, Ри, оставайся на месте, во имя Господа, — негромко произносит женщина, тёплыми ладонями обхватывая моё лицо и укладывая обратно.
Оказывается, я на диване в её гостиной. Осмотрев комнату, я обнаружила в ней нескольких людей из службы спасения: они стояли у арки в кругу и что-то записывали. Двое полицейских были позади Мэрилин; женщины обсуждали что-то, совершенно не относящееся к их службе. Кофе? Магазин трав…
— Вы можете быть свободны, — Мэри повернулась к ним.
Полицейские покинули дом первыми, а следом за ними, попросив у Мэри подпись, исчезли из гостиной, оставив нас одних.
Я всё ещё не чувствовала пальцев на ногах, и вообще — своих ног в целом, но руки мне удалось подчинить, несмотря на неодобрительный взгляд Мэрилин. Она выглядела ошарашенно, растерянно и испуганно. Она нашла меня на кладбище, и даже думать не надо было, кто ей в этом помог.
— Как ты себя чувствуешь, малышка? — чуть ли не плача спросила женщина, поправляя мои волосы пальцами, — вся бледная, наполовину в снегу, ты так меня напугала, и Дастина тоже. Я думала, что опоздала. Ты не представляешь, что случилось бы, если бы я не успела… Боже мой, — она говорила это так, будто я была её родной дочерью; на лице женщины появлялись красные пятна, а затем она заплакала.
Всхлипывая, Мэри отвернулась от меня и взяла со столика платок. Я поднялась с подушки и протянула к ней руки, чтобы обнять. Она, увидев это, сама кинулась ко мне, всё ещё не в силах успокоить нахлынувший поток шока.
— Мэри, не переживай, я же живая, — сказала я, не находя более подходящих слов, но это вызвало ещё больше слёз. Обняв женщину крепче, я положила голову ей на плечо, — Я просто побоялась говорить, почему я сбежала с уроков. Сколько сейчас времени?