Сидни еще раз пылко преклонил колени и вместе с провожатым удалился. Когда они уселись в кают-компании, тот обратился к юноше:
– Эдвард, сейчас я назову свое имя, которое ты, как ни странно, знаешь. Я не маркиз Доуро, за которого ты во время нашей встречи имел глупость меня принять. Я отец этого юного вельможи.
– Герцог Веллингтон? – вскричал Сидни, бросаясь к ногам великого человека, ибо стоило ему вспомнить свои непочтительные речи, как вся кровь бросилась в его обычно бледное лицо. – Я… я… я… конечно, должен просить у вашей светлости прощения за… за…
– За что? – сказал герцог с улыбкой. – Вижу, ты не знаешь.
– О, конечно же, за мое непростительное легкомыслие и полное невежество.
Герцог, как будто не слышал его, не ответил, только ласково взял за руку и долгим печальным взором вгляделся в юные черты. Крупные слезы наполнили темные и в эту минуту кроткие глаза вельможи, но когда перелились через край и потекли по щекам, он торопливо отдернул руку и, поспешно встав, покинул каюту. «Что, – думал юноша, – пробудило в нем человеческую слабость? Должно быть, глубоко запрятанная, давняя печаль. Неужто мой отец был его родственником? Может, даже братом… Какое самомнение! Какой я тщеславный дурак, если допускаю такие мысли!»
Шесть дней они благополучно плыли по бескрайнему морю, а на седьмой с южной стороны горизонта показались смутные очертания суши. Подплыв ближе, они увидели голый каменистый берег. Темные высокие скалы мрачно нависали над бурным океаном, который ревел под сводами гротов и в расселинах скал или грохотал глубоко внизу, в подводных пещерах, скрытых от смертного ока бесчисленными набегающими волнами. Стаи морских птиц с громкими криками вились вокруг, оглашая голубую стихию диким хриплым гомоном. Каменистый залив глубоко вдавался в сушу. Здесь корабль бросил якорь на ночь, а на следующее утро Колочун, герцог Веллингтон и Сидни сошли на берег втроем, не сопровождаемые кем-либо из матросов.
– Итак, – сказал герцог, в чьем обращении с Эдвардом сквозила более чем отеческая нежность, – через несколько часов, мой мальчик, ты узнаешь тайну своего рождения.
– Как я могу что-нибудь узнать в таком пустынном месте? – спросил юноша, удивленно осматривая мрачные голые холмы, окружавшие их со всех сторон.
– Не следует судить по первому взгляду, – отвечал его милость. – Обжитые и населенные страны не всегда благоприятны для романтических приключений.
– Однако, милорд, обитает ли здесь хоть кто-нибудь? Я не вижу ни людей, ни домов.
– Они есть, но не много.
После часа пути через усеянную камнями пустошь они вступили в темную широкую долину, стесненную высокими горами и увлажняемую быстрой горной рекой со стремнинами и быстринами. Шли медленно, ибо старые ноги Колочуна отказывались нести его с быстротой и гибкостью молодости, однако, опираясь на заботливые руки своих сынов, старшего и младшего, как он ласково называл герцога и Сидни, патриарх продолжал двигаться без явных признаков усталости. Обогнув один из поворотов извилистой долины, они внезапно оказались перед огромной укрепленной постройкой, окруженной рвом и насыпью с прочими принадлежностями, обычными для такого рода сооружений, однако вместо часовых увидели множество молодых людей в студенческой одежде, гуляющих среди бастионов.
– Эта крепость очень странно размещена и не менее странно охраняется, – заметил Сидни. – Кто ее строил, милорд?
– Это не крепость, а просто колледж. Ты наверняка слышал о Философском острове?
– Не раз.
– Ты на его земле. А это университет, ректор которого – великий маг Манфред.
Пока герцог сообщал эти сведения, они дошли до подъемного моста. Часовой окликнул их со стены:
– Кто идет?
– Друзья Манфреда, – ответил Колочун, и мост немедленно опустился.
По пути через двор каждый встречный студент почтительно преклонял колени, ибо все мгновенно узнали Колочуна как по величию лица и фигуры, так и по таинственному свечению вокруг головы. Путники остановились у ворот и хотели уже постучать, когда вышел один из главных философов, простерся у ног патриарха и сказал:
– Отец, вы ищете нашего великого ректора?
– Да, сынок, где он?
– Он не входил в наши врата более недели, но все это время денно и нощно бодрствует в Роще слез.
– Какая же новая скорбь повлекла его туда? – спросил герцог.
– Глубокая и тяжкая, – странным голосом ответил философ и поспешно отвернулся.
– Мы должны искать его там, где он пребывает, – заключил патриарх.