Под действием этих мыслей он приблизился к дивану, на который в изнеможении упала леди Эмили, и, присев рядом с нею, взял ее ладонь, но леди Эмили гордо отняла руку, и сказала выпрямляясь:
– Мистер Лесли! Ваши слова доказывают, что любви, в которой когда-то вы меня уверяли, уж нету более. Вы говорите, что нам следует расстаться. Не сомневайтесь: как бы ни было мне больно отказаться от человека, которого считала своим ближайшим другом, я без колебаний пойду на этот необходимый, хоть и мучительный шаг. Прощайте же! Надеюсь, что никогда к мирским горестям, что достанутся вам на долю, не прибавится горечь раскаяния из-за обид, причиненных несправедливо.
Пока она говорила, кровь бросилась в побелевшее от ужаса лицо, полные слез глаза засверкали, подобно метеорам, и стройная фигурка словно увеличилась в размерах от праведного негодования. Лесли сидел молча, пока она не направилась к двери, и лишь тогда, вскочив, заступил ей дорогу.
– Вы не уйдете! Я убежден теперь, что ошибся. Нужно быть больше или меньше, чем человеком, чтобы, слыша ваши речи и глядя в ваше лицо, по-прежнему сомневаться в вашей невинности.
Леди Эмили нерешительно шагнула вперед, но на ее прекрасных щеках уже появились ямочки от улыбки.
– Ах, Лесли! Вы, как всякий истинный художник, подвержены перепадам настроения. Только сию минуту вы так сердились на меня, что страшно было оставаться с вами в одной комнате, и вот сейчас не позволяете уйти. Впрочем, – продолжала она, меж тем как лукавая улыбка уже открыто озарила ее лицо, – быть может, я не захочу остаться! Я, право, очень сердита, даже хочется сказать полковнику Перси, когда он в следующий раз придет (ведь вы, наверное, именно к нему ревнуете), что я отвергла его соперника и согласна выйти за него замуж.
– Молчите, Эмили! – воскликнул Лесли, покинув свой пост около двери. – Я не могу вынести, когда вы так говорите, даже в шутку! Давайте лучше сядем и вы мне серьезно расскажете, кто и что такое этот несчастный, чье имя только что сорвалось с ваших губ.
– Он очень красивый и образованный человек, – отвечала она, поддразнивая. – Дядя говорит, что он один из самых храбрых военных в нашей армии.
Глаза Лесли сверкнули, и чело его вновь омрачилось.
– Следует ли мне думать, что вы питаете слабость к этому бесчестному негодяю?
– Ах, боже мой! – воскликнула леди Эмили. – Разве не могут нравиться два человека одновременно? Какой вы собственник!
Судорожное пожатие руки и горячий румянец, вспыхнувший на щеках ее возлюбленного, предупредили о том, что шутка зашла слишком далеко.
Леди Эмили продолжила уже совсем другим тоном:
– Хотя полковник таков, как я говорила, поверьте, вам нечего опасаться! Он мне глубоко отвратителен, и ничто на свете не заставит меня сменить имя Эмили Чарлзворт на Эмили Перси.
– Благослови вас Бог за эти слова! – вскричал в порыве восторга Лесли. – Они сняли тяжкий груз с моей души. Но скажите мне, любимая, откуда взялись эти гнусные сплетни, что сбили меня с толку? Верно ли я понял, что полковник Перси навещал вас?
– Да, он приходил и много раз делал предложение, но я всегда помнила об отсутствующем и отвечала решительным «нет». Тогда он обратился к дяде, и тот, к несчастью, поступил, как всякий опекун: приказал мне согласиться на брак по его выбору. Я отказывалась, дядя настаивал, полковник умолял. Начались намеки на принуждение. Это лишь расстраивало меня. Послали за священником. Тогда я стала искать спасения в слезах. Полковник, видя, что я смягчилась, сделался довольно дерзок. Он сказал, что, чем дуться и плакать, я должна считать себя польщенной, ведь его вниманию обрадовались бы все дамы Витрополя. Я в тот миг стояла на коленях, умоляя своих мучителей, но при этих словах встала и объявила, что испытываю к нему только презрение и ненависть, и пусть он не надеется вызвать интерес у той, чье сердце всецело отдано другому. Услышав это, полковник разгневался и нахмурил брови, в точности как вы недавно. Дядя спросил, кто мой счастливый избранник. Я ответила, что это не лорд и не знатный рыцарь, а молодой талантливый художник. Видели бы вы, как они изумились! Они стояли, разинув рот и вытаращив глаза, словно статуи удивления. Это выглядело так смешно, что я расхохоталась, несмотря на весь свой страх. А они еще сильнее разозлились. Полковник твердил, что заставит меня выйти за него или умереть, а дядя клялся и божился, что никто: будь то король или нищий, герцог или художник, – не станет моим мужем, кроме полковника Перси. Я улыбнулась и промолчала. После этого меня заперли в моей комнате и запретили выходить, чтобы я не сбежала. Такие строгости подорвали мое здоровье – я похудела и побледнела. Дядя, я знаю, любит меня, несмотря на всю свою жестокость. Он заметил происшедшую во мне перемену и приказал вернуть мне свободу на одном лишь условии – что я соглашусь ездить в сопровождении полковника, чтобы с меня написали портрет. Когда я в первый раз поехала к Делилю позировать, полковник Перси сказал мне, что узнал, кто мой возлюбленный, и даже несколько раз видел его. Я немного испугалась, но утешалась мыслью, что вас нет в Витрополе, а значит, полковнику до вас не дотянуться. Сейчас вы вернулись, и я очень боюсь, что он не успокоится, пока не отыщет способа вас погубить.