В то утро ее работа поминутно прерывалась тягостными вздохами. При каждом таком выражении горя, срывавшемся с ее губ, маркиз, невидимо для жены, поднимал глаза от газеты и со странным выражением устремлял их на Марианну, когда же вновь возвращался к опубликованной речи или статье, в первый миг казалось, будто мысли его заняты отнюдь не чтением.
Все в подлунном мире когда-нибудь заканчивается; закончился и завтрак Артура. Лакей убрал посуду, и Марианна приготовилась идти в детскую, когда маркиз внезапно поднялся и, подойдя ближе, взял ее за руку.
– Марианна, – проговорил он после недолгого молчания, – вы сегодня очень бледны. Что тому причиной?
– Я… я плохо спала ночью, – запинаясь, выговорила она, трепеща как осиновый лист.
– Должно быть что-то еще, иначе бы вы так не дрожали. И почему ваша рука вдруг так похолодела в моей?
– Не знаю, – ответила Марианна, силясь выдавить улыбку, но вместо этого в ее синих глазах выступили слезы.
Маркиз посмотрел на жену так, будто хотел заглянуть в самую глубину ее сердца, и проговорил тихо, угрожающе:
– Вы меня ослушались? Вы встретились с этой женщиной и вновь подпали под ее власть?
Наступило молчание. Марианна была почти уничтожена. Бледность и румянец, сменявшие друг друга на ее щеках, говорили о силе чувств, разрывающих душу несчастной. Она не могла говорить, не могла смотреть на своего властного супруга и только стояла, недвижная и безгласная, словно обратилась в камень.
– Отлично, – проговорил Артур, выпуская ее ладонь и сурово складывая руки на груди. – Ваше молчание вполне красноречиво. Вы предпочли поддаться собственному слабоволию наперекор моей воле. Я предупреждал, что в таком случае мы немедленно расстанемся. Не в моем обыкновении бросать слова на ветер. Начиная с сегодняшнего дня вас будет ждать дорожная карета. В течение трех суток вы должны уехать в имение моего отца в Веллингтонии. Скорее всего это наш последний разговор, потому что я не могу любить непослушную жену.
– Артур, мой любезный Артур, не уходите так! Вы бы смягчились, если бы знали все!
– Так расскажите мне! – воскликнул он, торопливо выпуская дверную ручку, которую уже начал было поворачивать.
– Не могу!
– Почему?
– Я связана обещанием не советоваться с вами в течение недели. А когда этот срок выйдет, боюсь, никакие советы уже не помогут и я вынуждена буду оставить вас навсегда.
Маркиз собрался ответить, но тут дверь отворилась и вошел его светлость герцог Веллингтон. Он замер на пороге и, пристально оглядев Артура и Марианну, спросил тихо:
– Чем вы оба расстроены? Я что, пришел аккурат к нелучшему моменту супружеской идиллии?
Ответа не последовало: Артур лишь отошел к окну и стал смотреть на проплывающие облака, – тогда его светлость обратился непосредственно к даме:
– Что же вы такого натворили, Марианна, отчего ваш супруг стал мрачнее тучи?
Марианна залилась слезами.
– Я не хотела его обидеть, но…
– Но что, милая? Надеюсь, это не беспричинное тиранство с его стороны?
– Нет-нет-нет, просто он хочет знать то, что я не могу ему сказать.
– И что же это? Можете вы сказать мне?
– Да, – проговорила маркиза, поднимая голову, и в ее еще влажных глазах блеснула улыбка. – Думаю, что могу. Советы вашей светлости будут для меня ценнее любых других, а хранить секрет от вас я не обещала.
– Вот и славно, дитя мое. Садитесь рядом со мной, и выслушаем ваш замечательный секрет.
Марианна села подле герцога, как тот сказал, и некоторое время молчала, собираясь с духом. Наконец черты ее приняли выражение если не спокойствия, то обреченной решимости, однако глаза по-прежнему блестели как в лихорадке, а голос дрожал, когда она произнесла:
– Милорд герцог, я не жена вашего сына и не дочь сэра Александра Хьюма.
При этих словах маркиз Доуро вздрогнул, словно его ударило электрическим током. Он обернулся и хотел заговорить, но отец удержал его, сказав:
– Погоди, Артур. Ни слова, или я попрошу тебя выйти из комнаты. А теперь, милая, – продолжал герцог, обращаясь к Марианне, – объясните прежде всего, почему вы не жена моего сына.
– Лет пять назад, – начала маркиза, – когда моя матушка – вернее, та, кого я до недавних пор считала своей матушкой, – мучилась тяжким недугом, который затем и свел ее в могилу, меня однажды пригласили к ней в комнату. Матушка сидела, опершись на подушки, а подле кровати стояли мистер Холл, наш семейный капеллан, мисс Фоксли, моя гувернантка (ваша светлость возможно ее помнит) и Генри Перси, младший сын лорда Эллрингтона, чье поместье соседствует с Бейди-холлом. Мы с ним были примерно одних лет, и, сколько я себя помню, нас связывала детская дружба.