– Ну что, нравится? – продолжал он с ехидной усмешкой, поднимая свечу и выпрямляясь во весь свой огромный рост. – Видите четыре шпаги и флаг над ними?
Она кивнула.
– Я объясню, что они означают. Вот первый клинок – им я убивал негров, сражаясь под знаменами герцога Веллингтона. Второй служил мне в изгнании – на его счету жизнь многих морских и сухопутных торговцев. Третий не так давно заставил Александра Первого трепетать на троне средь гор Хитрундии. Эти три шпаги в ножнах; их труд завершен. Они сразили тысячи и десятки тысяч, так что теперь могут отдыхать. Однако есть четвертая! Вглядитесь в нее, сударыня, вглядитесь хорошенько. Ни капельки крови, ни пятнышка ржавчины. Это девственный клинок, он не пронзил ни одно сердце, ни одну душу не разлучил с телом. Он ждет своего часа, обнаженный и готовый к бою. В его стали заключены голос и мощь: голос – чтобы возвестить судьбу народов, мощь – чтобы исполнить сказанное. Чья рука свершит этот дерзкий подвиг? – продолжал Эллрингтон, с такой силой опуская ладонь на плечо Марианны, что та вздрогнула. – И какой она жаждет награды? Моя то будет рука, а наградой станет корона!
Он немного помолчал, потом заговорил тише.
– Что до знамени, это стяг «Черного скитальца». Семь лет бороздил он моря, внушающий ужас, неуязвимый. Буря и штиль, война и веселье, битвы и празднества – все ему было нипочем, из всего он выходил неизменным. Когда волны носили обломки разбитых штормом купеческих судов и королевских фрегатов, мой славный корабль, их гроза и бич, расправлял белые паруса и мчался, подобный призраку, рассекая носом валы, на которые никто другой не смел даже глядеть. Ходили слухи, что он заговорен, и в этом не было особой ошибки: покуда я стоял на палубе и указывал курс, Фортуна держала над нами свой тройной щит… Впрочем, довольно! Кто я: безумец или глупец – если говорю это вам? Хм… Боюсь, я наболтал лишнего. Однако дело поправимое. На колени, маркиза Доуро, на колени сию же секунду! Не слушаетесь? Что ж, так-то лучше! Простите, что пришлось вас толкнуть, зато теперь вы знаете, что мои повеления надо исполнять сразу. Теперь клянитесь головой того старика, которому вы поклоняетесь, что не повторите никому из смертных и единого из услышанных здесь слов. Клянитесь, не то я…
– Клянусь, – слабым голосом выговорила Марианна.
– Отлично. Вставайте. Вы хорошая и послушная девочка, а под моим руководством вскоре стали бы воплощением женской кротости.
Марианна встала. Она была бледна как смерть и могла бы сойти за прекрасную мраморную статую, если бы дрожь во всем теле не выдавала в ней создание из плоти и крови. Лорд Эллрингтон вновь устремил на несчастную пристальный взгляд, упиваясь ее ужасом. Несколько минут он длил пытку, затем громко расхохотался. Марианна попятилась, глядя с сомнением – в своем ли тот уме.
– Да неужто я вас напугал, сударыня? – воскликнул лорд Эллрингтон, отсмеявшись и переведя дух. – Полно! Чепуха! Можно подумать, вы никогда не слышали резкого слова и не видели сурового взгляда! Наверняка маркиз иногда воспитывает вас подобным образом! Сознавайтесь: разве не бывает он порой невыносимо властным?
Кровь прихлынула к побелевшим щекам Марианны.
– Милорд, – начала она, – я не позволю упоминать моего мужа в таком тоне, даже вам с вашей сатанинской гордыней…
Она бы сказала больше, но слова замерли у нее на губах, а следом остыл и вызвавший их гнев.
– Сатанинская гордыня, – повторил аристократ. – Дерзко сказано. Забываете, сударыня, где вы сейчас. Нечего разыгрывать образцовую жену, совершая то, что в глазах вашего мужа будет тяжелейшим проступком. Сомневаюсь, что маркиз Доуро знает про ваш полуночный визит в Эллрингтон-хаус.
Марианна не ответила на эту язвительную реплику, лишь глубоко вздохнула. Наступило молчание. Лорд Эллрингтон расхаживал по комнате. Прошло некоторое время, прежде чем Марианна осмелилась напомнить о том, что ее сюда привело. Наконец, собрав все мужество, она спросила:
– Можно ли мне теперь взглянуть на ларец?
Эллрингтон молча подошел к секретеру и, достав из кармана ключ, отпер дверцу. Среди множества отделений, в беспорядке заполненных самыми разными предметами, выделялось одно: в нем вещи были разложены куда более аккуратно. Здесь хранился ларец из словной кости, украшенной серебром, длинная заплетенная прядь светло-русых волос, дамские часы и портрет очень красивой женщины в массивной золотой оправе, усыпанной драгоценными камнями. Эллрингтон взял ларец и протянул Марианне.
Та быстро отступила к столу, на котором горела лампа, и, открыв ларец при помощи спрятанной пружины, вытащила наружу единственное содержимое – исписанный лист бумаги. Маркиза быстро пробежала глазами документ и, прежде чем Эллрингтон успел ее остановить, сунула его в пламя. Бумага сгорела в мгновение ока, и Марианна воскликнула:
– Благодарение богу, свидетельство уничтожено!
– Как вы посмели? – прогремел Эллрингтон, подходя к ней и машинально хватаясь за пистолет, спрятанный за пазухой. – Будь вы мужчиной, я бы застрелил вас на месте.
– Стреляйте, – проговорила Марианна без тени страха, – и оборвите наконец жизнь, которая мне больше не мила.
– Нет, – ответил он, убирая пистолет назад. – Я вас не убью, но сделаю то, что в вашем нынешнем состоянии будет не многим лучше смерти. Я запру вас здесь и буду держать, покуда не расскажете, что было в уничтоженном вами документе.
– Этого я не открою, и каждый ваш следующий поступок укрепляет мою решимость хранить молчание.
– С ума она, что ли, сошла, эта глупая девчонка? – мрачно хмурясь, проговорил Эллрингтон. – Забыла, кто она и кто я?
– Нет, милорд, но чувства, которые я к вам испытываю, прорываются, вопреки всем моим усилиям.
– Что ж, за свою несдержанность вы останетесь здесь по меньшей мере до рассвета. Если в следующие пять-шесть часов будете вести себя хорошо, я, возможно, вас отпущу, чтобы вы успели объяснить маркизу причину своего отсутствия.
Тщетны были все мольбы, возражения и даже слезы Марианны – Эллрингтон оставался непреклонен. До конца ночи ей пришлось выслушивать оскорбительные намеки и ненавистные комплименты своего тюремщика.
Наконец, когда пламя свечи поблекло в проблесках зари из высокого узкого окна, послышался осторожный стук.
– Кто там? – прогремел лорд Эллрингтон.
– Всего лишь я, – раздался из-за двери голос его жены. – Хочу спросить, Александр, намерены вы лечь сегодня до утра или нет?
– Как вы смеете задавать подобные вопросы! Немедленно в постель, ответа не будет!
Зенобия, поняв по голосу, что супруг не в духе, спешно ретировалась.
– Теперь, – проговорил Эллрингтон, поворачиваясь к маркизе, – я позволю вам уйти.
Он отпер дверь и повел обрадованную Марианну через галерею и вестибюль к парадному выходу, где собственноручно отодвинул засов. Маркиза, не дожидаясь прощальных церемоний, шмыгнула мимо своего тюремщика, легко, как лань, сбежала по ступеням на улицу и через мгновение уже скрылась из глаз. К тому времени как она достигла Уэлсли-хауса, небо на востоке уже пылало золотом. Тем не менее величественный дом был совершенно тих. Марианна позвонила в колокольчик у задней двери.
– Ой, госпожа, – проговорила верная Мина, открывая, – я так рада, что вы здесь! Ну и натерпелась же я за вас страху!
– Маркиз дома? – спросила хозяйка.
– Да, вернулся часа в три. Я уж думала, сейчас он увидит, что вас нет, и тогда все пропало, но, по счастью, он ушел в свою спальню и по-прежнему ничего не знает.
– Хвала небесам и Верховным духам, которые меня хранят! – воскликнула маркиза. – А теперь, Мина, иди ложись, ты наверняка устала. Я разденусь сама.