– Марк, – она качает головой, но не злится. – Не все вращается только вокруг тебя
– Но должно бы, – делаю последний глоток виски. – «Я вас любил. Любовь еще (возможно, что просто боль) сверлит мои мозги. Все разлетелось к черту на куски. Я застрелиться пробовал, но сложно с оружием. И далее: виски: в который вдарить? Портила не дрожь, но задумчивость. Черт! Все не по-людски, – продолжаю цитировать Бродского, и она смеется.
– Ты невозможен, – качает головой.
– Но ты все равно улыбаешься, – замечаю. – Значит, я не так уж плох.
– Неисправим, – поправляет она. – Есть разница.
– Так что насчет ужина?
Она делает паузу, словно взвешивая все за и против. Я почти вижу или мне так хочется видеть, как в ее голове идет внутренний диалог: "Он несерьезный, безответственный, постоянно лжет... но почему-то все равно очаровывает".
– Спокойной ночи, Марк, – она оставляет мой вопрос без ответа. – Счастливого полета завтра.
Я смотрю, как она уходит – прямая спина, уверенный шаг. Никакого кокетства, никаких оглядок через плечо. Заказываю еще виски и вытаскиваю телефон. Три пропущенных от Лики. Сообщение от Алисы, которая предлагает потусить. Несколько голосовых от Стаса, явно с тем же предложением, что и Алиса. Я мог бы позвонить им прямо сейчас, и через час уже не быть один. Но почему-то я просто убираю телефон обратно в карман и продолжаю сидеть, глядя на пустой стул, где только что была Марина. Что-то в ней задело меня – не ее фигура, не лицо, даже не ее острый язык. Что-то глубже – ее неподдельность, неподыгрывание, отсутствие желания мне понравиться. Глушу в себе эти мысли, но почему-то в голове всплывают слова из песни Касты:
«Когда ещё не понял, каким быть надо:
Суровым или прикольным, свободным или женатым,
Хитровыдуманным или простоватым,
И когда ты в системе ещё не расставил координаты»
Глава 12.
Приезжаю в свой родной городишко, и меня снова накрывает волной тошнотворной ностальгии. Никогда не думала, что буду скучать по запаху отсыревших пятиэтажек и звуку допотопных "жигулей", прогревающихся под окном. Вокзал встречает меня все той же унылой картиной: облупившаяся краска на стенах, два алкаша на лавочке, бабульки с баулами и таксисты с прокуренными машинами. Городок, который застрял где-то в начале нулевых и никак не может выбраться.
– Маринка! Дочка! – мама машет рукой в толпе встречающих. Хотя какая толпа – человек пять максимум.
Обнимаю её, такую маленькую, пахнущую пирогами и каким-то советским одеколоном. Она еще больше поседела с моего последнего приезда. Отец стоит чуть поодаль, онне любит нежностей на публике. Но я вижу, как блестят его глаза. Я их поздний ребенок, нежданное счастье, как говорит мама. Когда я родилась, они уже и не думали о втором, Димка был уже студентом.
– Как доехала? Не голодная? – мама тараторит, пока мы идем к машине соседа дяди Вити, который любезно согласился нас подвезти.
– Нормально, мам. Все хорошо, – улыбаюсь я, глядя на ее суетливые движения.
Город за окном машины все тот же: бетонные заводы на горизонте, отравляющие воздух, серые панельки, выцветшие вывески "Продукты", бабки на лавочках у подъездов. И люди с какими-то потухшими взглядами, словно жизнь высосала из них все соки. Я помню их такими еще с детства. Помню, как смотрела на своих одноклассниц, которые мечтали выйти замуж за местного "мажора" с Приорой и работать в единственном в городе торговом центре.
В родительской квартире все как было в моем детстве: сервант с хрусталем, который никогда не используется, ковер на стене, книжные полки с полным собранием сочинений Драйзера, которые никто не читал. Пахнет борщом, стиральным порошком и чем-то неуловимо родным, от чего предательски щемит сердце. Мама тут же начинает готовить обед, отец включает телевизор – его главное развлечение на пенсии.
– А от Димки нет вестей? – спрашиваю, расставляя тарелки.
– Звонил вчера, – отвечает мама, нарезая салат. – Сейчас где-то в этой... как ее... Ма-ла-зии. Говорит, там тепло и дешево жить.
Димка, мой старший брат – вечный кочевник. Работает программистом на фрилансе, мотается по миру со своим ноутбуком. Родители долго не могли понять его образ жизни. Помню, как отец кричал: "Какой нормальный человек будет жить без прописки и трудовой книжки?! Это что, проституция какая-то или рабство?!" Теперь смирились. Даже гордятся, хоть и беспокоятся.
– Мариночка, ты так похудела! – вдруг восклицает мама, оосматривая меня со всех сторон. – Не кормят тебя там, в твоей Москве?