***
– Сегодня же ужин, – Павел догоняет нас у лифта.
Марина встречается со мной взглядом. Мы понимаем друг друга без слов.
– Благодарим за приглашение, но у нас другие планы, – отвечаю я. – У нас последний вечер в Питере, знаете ли.
– Эрарта, – добавляет Марина. – Давно хотела побывать.
Павел выглядит разочарованным, но держит лицо.
– Понимаю. Не прощаюсь, нам предстоит еще много работы. Хорошего вечера.
Мы киваем и заходим в лифт. Когда двери закрываются, выдыхаем одновременно.
– Ты была великолепна, – говорю я.
– Спасибо, – поправляет она, снимая резинку с волос. Они каскадом падают на плечи. – Ты видел лицо Анны?
– Еще бы, – усмехаюсь. – Она готова была тебя испепелить.
***
Эрарта встречает нас современным минимализмом и запахом кофе из кафе на первом этаже. Мы бродим по залам, переходя от инсталляции к инсталляции. Рядом группа туристов с аудиогидами. Женщина в кепке с надписью «I love Art» делает селфи перед инсталляцией из старых стиральных машин, сваренных в форму сердца. «Любовь в эпоху утилизации», – шепчет гид. Ценник – 4,5 млн. Я задумываюсь: если я сейчас разберу свой холодильник, соберу из него нечто абстрактное и назову это «Антиутопия», смогу ли я купить квартиру в Петербурге на Невском?
Залы Эрарты напоминают мне казино. Не тем, что здесь все проигрывают деньги, а тем, что здесь все играют в значение. Вон там – полотно, на котором один черный мазок перечеркивает белое полотно. Называется «Крик молчания». За него просят столько, сколько стоит «Мерседес» с шестью подушками безопасности. Я подхожу ближе. Краска потекла. Может, это часть концепции? Или художник просто не успел вытереть кисть?
Мужчина в дорогих очках тычет пальцем в экран планшета: «Да, это гениально. Здесь же прослеживается диалог с традицией, но через призму деконструкции». Хочу спросить: а если я сейчас нарисую палкой на песке, и назову это «Диалог с ветром», тоже буду в тренде? Но молчу. В Эрарте не принято задавать глупые вопросы. Здесь ценят правильные эмоции: благоговение перед пустым пространством, трепет перед брендом.
В уголке зала видеоарт. На экране девушка медленно съедает ложку овсянки. Подпись: «Поглощение. Исследование потребления в постиндустриальном обществе». Длительность 18 минут. Жду, когда она подавится. Не дожидаюсь. Зато вижу, как посетительница в экологичных кроссовках достает телефон и записывает видео: "Ого, это так глубоко!". Она, наверное, выложит это в соцсети с хэштегом #осознанность.
Поднимаемся на следующий этаж. На белой стене три белых квадрата. Марина влюбленно разглядывает один из квадратов, как будто там спрятан штрих-код души. Я уже минут десять наблюдаю, как она наклоняет голову то вправо, то влево, будто пытается разгадать загадку "Почему этот художник не выбросил остатки краски в помойку".
– Ты видишь здесь "движение", правда? – вдруг шепчет она, не отрывая взгляда от квадрата. – Как будто стена дышит.
– Вижу, – киваю я, хотя вижу лишь то, что уборщица, судя по всему, еще не добралась до этой стены. – Это метафора нашей эпохи: мы все смотрим на белые пятна и пытаемся найти в них смысл.
Марина фыркает, но улыбается. Я не против искусства, я просто против тех, кто думает, что поставить в угол перевернутый мусорный бак – это акт гения. Хотя, возможно, это и есть гений: заставить толпу аплодировать, пока ты утилизируешь мусор.
Мы переходим к инсталляции – куча разбитых смартфонов, склеенных в форму сердца. Подпись: "Любовь в эпоху цифрового моногамства".
– Ну вот, – говорю я, – наконец-то художник нашел применение моему старому айфону. А я думал, он только в качестве пресса для книг годится.
– Ты такой циник, – вздыхает Марина, но глаза блестят. – А ты заметил, как каждый экран отражает посетителей? Мы с тобой сейчас внутри этой любви.
– Да? – Я наклоняюсь к одному экрану. – Тогда почему я вижу, как ты смотришь на этого парня в сером свитере? Он, кстати, тоже явно вдохновлен этой инсталляцией.
Марина бьет меня локтем, и мы смеемся. Останавливаемся у следующей композиции: перевернутый мусорный контейнер, украшенный стразами.
– Видишь? Он обыгрывает стереотипы утилитарности! Превращает отбросы в...
– ...в коллекционный лот на аукционе "Сотбис". – Я представляю, как миллионерша заказывает у художника "персональный контейнер" под цвет своей виллы. – "Ваша сверкающая депрессия будет доставлена в четверг, мадам".
Марина смеется, но тут же серьезнеет:
– А ты сам попробуй что-то создать. Без иронии.
– Пробовал. Написал на стене «Жизнь – дерьмо». Потом пришлось красить заново.
Марина снова смеется, но тут же зажимает рот ладонью. Рядом проходит пара в комплектах «муж – галерист, жена – коллекционер». Их сын лет десяти тащит за собой надувного динозавра.
– А вон тот, – Марина кивает на соседнюю инсталляцию: стеклянная комната с бесконечными зеркалами, – он же гениальный.
– Гениальный? – прищуриваюсь. – Если ты имеешь в виду, что в нём можно бесконечно смотреть на себя и думать, какой ты умный, то да.
Она хватает меня за руку, тащит к видеоарту: голая женщина ползает по пляжу, приклеивая водоросли к попке.
– Это же про экологию! – её глаза блестят.
– Или про то, как современное искусство спасает природу, сначала загадив её, а потом делая вид, что спасает, – я достаю телефон, делаю селфи с экспонатом. – Представь заголовок: «Марк спасает море, пока ты читаешь это».
Марина откровенно хохочет, но тут же смущается – рядом группа школьников с экскурсоводом.
– А ты веришь, что это искусство? – она серьёзнеет.
– Верю, что это бизнес, – я киваю на ценник под инсталляцией (700 тысяч евро). – Но если бы я нарисовал эту цену маслом на холсте, меня бы послали.