Смотрю на неё и думаю: действительно ли она переживает? Или просто боится, что к пятидесяти у неё не будет внуков, которых можно будет показывать на фотографиях своим подругам за бранчем?
– Не стоит. У меня всё хорошо.
– Ты так мало рассказываешь...
– А ты так мало спрашиваешь, – вырывается у меня.
В её глазах мелькает что–то похожее на обиду. Но я знаю, что это не обида. Это раздражение. Я нарушил правила игры. Мы должны были мило поболтать о погоде, о её путешествиях. Она должна была сделать вид, что мы нормальная семья. Я должен был подыграть.
Приносят еду. Мама критически осматривает свой стейк, но ничего не говорит официанту. Зато мне:
– Дорогой, ты слишком много пьешь. Это уже второй бокал.
– Третий, – поправляю я.
– Тем более. Это ненормально.
– Нормально – это как ты с подругами? По бутылке просекко на завтрак?
Она поджимает губы. Ей не нравится, когда я напоминаю о её собственных слабостях.
– Я взрослая женщина, Марк.
– А я взрослый мужчина, мам.
– Ты ещё так молод...
– Но достаточно взрослый, чтобы работать на полную ставку, платить налоги и самостоятельно решать, сколько мне пить.
Она замолкает и начинает методично разрезать стейк на идеально ровные кусочки. Это её способ справляться со злостью. Я видел это тысячу раз в детстве. Когда она злилась на отца, она так же молча разрезала еду на идеальные кусочки, а потом не ела.
– Я просто волнуюсь за тебя, – наконец произносит она. – Это нормально для матери.
Родительская любовь. Вот как это называется. Только я давно перестал верить в эту сказку. Родительская любовь в моем случае выглядела так: дорогие подарки вместо внимания, частная школа вместо разговоров, карманные деньги вместо поддержки. Я был проектом, в который они инвестировали. Хорошая одежда, хорошее образование, правильный круг общения. Идеальный элемент интерьера их успешной жизни.
– Знаешь, мам, я всё думаю...
– О чём, дорогой?
– Мы видимся раз в два-три месяца. По традиции. Сидим в этих ресторанах. Ты спрашиваешь, как у меня дела. Я отвечаю, что нормально. Но мы никогда по – настоящему не разговариваем.
Она выглядит искренне удивленной.
– О чем ты? Мы сейчас разговариваем.
– Нет, мы обмениваемся информацией. Это не одно и то же.
– Марк, если тебя что – то беспокоит...
– Меня беспокоит то, что ты не знаешь, кто я. Ты не знаешь, чем я живу, что меня радует, что расстраивает.
– Это несправедливо, – она откладывает приборы. – Я всегда интересовалась твоей жизнью.
– Правда? Тогда скажи, какой мой любимый фильм? Какую музыку я слушаю? О чем я мечтаю?
Она молчит. Конечно, она не знает. Откуда ей знать?
– Ты никогда не рассказывал...
– Ты никогда не спрашивала, мам.
Между нами повисает тяжелая пауза. Впервые за долгое время она смотрит на меня так, будто действительно видит.
– Я... я не знала, что ты так чувствуешь.
– Конечно, не знала. Тебе было достаточно того, что я не доставлял проблем. Учился, не влипал в истории, не требовал внимания.
Она опускает глаза. Возможно, в этот момент до неё доходит, что все эти годы она играла роль матери, не будучи ею по – настоящему.
– Я всегда думала, что делаю всё правильно, – тихо говорит она. – Мы с отцом обеспечили тебе всё самое лучшее...
– Кроме себя. Вы дали мне всё, кроме себя.
Её глаза наполняются слезами. Настоящими или фальшивыми – я уже не могу определить. Слишком долго я видел только маски. Вызываю официанта и прошу счёт.
– Уже уходишь? – она изображает разочарование. – Мы не договорили и мы... так редко видимся.
– Извини, мам. Завтра рано вставать.
Расплачиваюсь картой. Она даже не делает вид, что хочет заплатить свою часть.
– Ну хорошо, – вздыхает она. – Увидимся через два месяца, да? Или раньше, если захочешь.
– Конечно, мам.
Кубарем скатываюсь по лестнице, хлопаю себя по карманам, проверяя, не оставил ли на столе телефон. Странное чувство опустошения, как всегда после этих встреч. Не то чтобы я ждал чего-то другого. Просто каждый раз надеешься, что в этот раз будет по-другому. Что она вдруг станет настоящей. Но нет, всё тот же спектакль одного актёра.