— Вот как, — всё так неожиданно, что я с задумчивым лицом присела на край зелёного дивана в углу.
— Думаете, я всё сочинила? — с грустью заметила Марина, а я отрицательно мотнула головой.
— Нет. Я вам верю. Но почему вы хотите меня предостеречь? — недоумевала я.
На улице рдеет небо. Солнце садится, и мне скоро пора будет уходить, но сейчас я так напряжена, что не могу сдвинуться с места.
— Сейчас я постараюсь вам всё объяснить. Понимаете, мой будущий муж одержим идеей этого пророчества. Он считает, что это важно, что нельзя забывать о таком. Он часто берёт рукопись, читает до дыр, перечитывает, а потом до ночи размышляет в одиночестве над прочитанным. Боюсь, он рассказал это ещё кому-то, — говорит Марина, а я задаюсь вопросом: неужели Борис готов посвятить в тайну семьи ещё кого-то? Не боится ли он огласки, косых взглядов и недопонимания в своём окружении? Может ли он рассчитывать даже на тех, кому очень сильно доверяет? — Он считает, что он и есть человек из пророчества, — шепчет Марина, а я поднимаю на женщину глаза. Она слегка испугана, и я тоже. Всем нутром я чую, что здесь что-то не так. Не может быть всё так просто. Или может? Может Борис действительно тот самый. Характеристика сходится, но что-то пока не верится до конца. — Моё предостережение - так это то, что никто, кроме нас с Борисом, не должен знать об этом. Это просто незачем. Для людей его круга это будет непонятно и странно. Но раз у вас дома оказалась эта печать, значит он уже кому-то проболтался о нашей тайне, — она не права. Никто ни о чём не знает. Борис вырвал страницу из рукописи и спрятал во другой квартире.
— Понимаете, видение пришло к отцу большой поэмой, разделённой на две части. Про выбор Света или Тьмы. Тьма была второй частью, неразрывно связанной с первой. Это как борьба, понимаете? Свет пытается победить Тьму, но здесь бразды правления берёт Тьма, и играет свою роль. И я боюсь, — сказала она, присаживаясь на стул. Было видно, как она нервничает. Нервничает за Бориса и за что-то ещё… Она держалась руками за живот. И почему я не придавала этому значения? Первая встреча — ей было плохо, вторая встреча — она рассказывает о важной новости, которую она хочет рассказать Борису, и теперь сегодня. Это не может быть случайностью, и как не мне знать, как ведёт себя беременная женщина. Она переживает за ребёнка, — как бы Борис не навлёк на себя беду.
— Вы сомневаетесь, что это он? — спрашиваю тихо я. Ведь если Марина сейчас скажет «да», то наши мнения совпадут.
— Я уверена, что это не он. Я это знаю точно. Но когда я прячу от него книгу, стараюсь его как-то отвлечь, он приходит в дикую ярость. Кричит и говорит, чтобы я не мешала ему думать и размышлять. Говорит, что я ничего не понимаю, — бормочет она, рассматривая рукопись на столе. — И он так сильно привязан к этой книге, к этой теме пророчества, что я каждый раз пугаюсь. Я не могу прямо ему сказать, что ему не надо с этим связываться, ведь тогда он рассердится на меня и обидится.
Я пытаюсь переварить все слова, сказанные Мариной, но это так трудно. Это даже труднее прекратить внутренний голос, пытающийся помочь. Это так трудно, ведь сегодня я узнала столько информации, что мне хочется скорее все расставить по полочкам. Одно я знаю точно, часть рукописи хранится у нас дома. Марина права, говоря, что Борис одержим идеей пророчества. Однако, это единственная опасность для Бориса? Может быть и нет…
— Можно я почитаю? — встаю я с дивана и подхожу к столу. Свет ярко вырывает красную печать в краю листа. Точно! Печать! Я совсем забыла спросить о её значении…
— Конечно, — странно, что Марина не боится посвещать меня в тайны семьи, даже если мизерный кусочек её мне известен.
«Она доверчива, помнишь? Она рассказала тебе про нелёгкие взаимоотношения с Борисом, а теперь говорит про пророчество. Её доверчивость играет не ей на руку»
Но мне она может доверять…
— А что это за печать? Я ломала голову, думая о её значении, — аккуратно переворачиваю страницу и вновь наталкиваюсь глазами на эту красную пометку.
— Печать? Ах, да. Знак и надпись, которые привиделись моему отцу во сне. Он был озадачен фразой, написанной внизу. Видите? — указывает она на латынь. — Ведь он не знал ни перевода, ни этого языка. Он был настолько взволнован данным видением, что сделал на заказ матрицу. Он мне вторил, что это какое-то древо жизни, но я ничего не понимала тогда: я была ребёнком. Да и сейчас мне некогда об этом задумываться. Признаюсь, во мне и сейчас не пробуждается интерес. Я лишь волнуюсь за Бориса. Мне не нравится его фанатичная привязанность, — она устало провела рукой по лицу. Такой знакомый жест.