Фёдор после моих слов позеленел и сделался похожим на провинившуюся жабу.
— Понятия не имею, о ком вы.
— Знаете- знаете! — не отставала я от дядьки, который нервно оглянулся по сторонам, словно боялся, что кто-то услышит. Благо во дворе было мало людей. — Вы её прекрасно знаете! Ведь в тот день, когда она приходила разбираться с Борисом, вы тоже были свидетелем сия происшествия! Не так ли? — мужчина озирался опасливо по сторонам. Его глаза были похожи на глобус, у которого была возможность вращаться на определённый градус.
— Она просто не видела вас, а видела только Татьяну. А вы в то время сидели в машине и наблюдали издалека. Я права?! И только не врите! Я чую ложь за километр, — намекнула на свой липовый профиль журналиста. — Вы личный водитель Селезнёва, а значит сидели и ждали его в машине.
— Как пёс на привязи. Так и напишем, — Селезнёв подал голос, а Фёдор испугано разинул рот.
— Погодите, — испугано просипел тот. Кажется, я надавила на правильное место.
— Марину вы заверяли, что не знаете, куда ездит ваш шеф. Так в итоге, знали или нет? — вопросы выбили почву из-под ног у водителя, что тот почесал затылок и присел на ближайшую лавочку.
— Я расскажу, только, пожалуйста, давайте мы по-тихому разойдёмся. Без разных записей в статьях. И больше не встретимся ни с вами, — ткнул он на меня пальцем, а потом и на Илью, — ни с вами.
Мы удовлетворительно кивнули ему, а я затылком почувствовала, как Селезнёв напрягся.
— Я ничего не рассказал Марине Егоровне потому, что знал: у шефа есть брошенная женщина с ребёнком на руках. Борис был тогда на взводе и строго настрого запретил кому-либо говорить об этом. Клянусь, я был бы только рад, если бы не знал этого, — он тяжело вздохнул и состроил печальную мину. — Знаете, как тяжело врать женщине в лицо? — Илья недоверчиво хмыкнул за моей спиной, а водитель обиженно на него покосился. — А вы мне поверьте. Мне каждый раз приходилось оправдывать шефа. Ведь он сам садится за руль и куда-то уезжает! Впрочем, она сама стала догадываться, что ездит он к другой женщине.
Так значит Фёдор думал, что Борис ездил к Светлане? И совсем не знает, куда на самом деле?
— А куда именно он ездил?
— Я не знаю! И знать не хочу. Мне и так хватило того раза. Больше я в чужих дрязгах замешанным быть не желаю! А теперь позвольте мне уехать.
— А где сейчас Борис? — спросил Илья, но Фёдор хмуро на него поглядел и тихо буркнул под нос «прощайте».
Как только облако пыли от уехавшей машины растворилось, я повернулась к Илья и пробормотала:
— Никудышные из нас детективы с тобой.
Парень сузил глаза и сложил руки.
— Откуда ты могла знать, что Фёдор был в тот день разбирательств на месте?
— Его машина была припаркована каждый раз, как я приходила туда. Но а вообще я не могла знать наверняка. Попытала удачу, — пожала плечами. Всё моё «расследование» — это и есть одна большая попытка на удачу. Зато без неё я бы так и осталась на мертвой точке.
— Да уж, — удивленно посмотрел он на меня, а потом отвёл взгляд. — Ты действительно не предсказуема, Лера! Это ведь надо было сочинить историю с журналистикой.
— Мне часто приходят интересные идеи в голову, — проворчала я с долей сарказма. — Что будем делать дальше? Теперь мы знаем, что Фёдор точно не мог знать про заброшенный участок, а следовательно и про то, куда делась Светлана.
— Ты веришь ему?
— Да. Он честный человек, — с уверенностью сказала я.
— Ага, — закатил Илья глаза и крепче сомкнул руки на груди. — И врет в глаза моей матери.
— А что сделал бы ты? Сказал правду? Ну, во-первых, это некрасиво лезть в чужие дела, которые тебя не касаются!
— Слушай, я считаю, что моя мама натерпелась за всю жизнь от её начала и до её конца. И хоть кто-то должен был сказать ей правду, перестав хоть на мгновение врать нагло в лицо! — в парне говорили эмоции. Его лицо раскраснелось, а в глазах появился блеск, появляющийся у тех, кто находиться на грани между злостью и бешенством.
— Ты говоришь это, потому что это твоя мама. Поставь себя на его место. Хочешь сказать, что ты бы стал влезать в жизнь людей, которые тебе никто, кроме как работодатели?
Илья помолчал, хмуро сверля городские пейзажи глазами. Он не стал ничего отвечать, да и я отстала от него с расспросами. У Ильи сейчас найдётся много поводов для злобы, и я не стану лезть. Ведь что делала бы я, будь на его месте? Что бы чувствовала, когда картинка мира стала преображаться? Что чувствовала, когда все представления об отце - некогда великолепном и доблестном - стали тонуть в болотной трясине? Наверное, мне было бы жутко больно…