— Нет, спасибо. Мы и так задержались, — отказался от приглашения Дмитрий. — А нам сегодня надо в Польше быть.
— Тогда я корзину принесу. А вы чай допивайте.
Они опять остались за столом одни, и снова настроение Алеси изменилось. Только радовалась и улыбалась, и вот как застыла в каких-то своих страхах. На дверь смотрит. Соколова не оставляло чувство, что стоит ему отвернуться, и Леся сбежит. Вопрос в том — куда?
Корзина оказалась большая. Из нее торчала бутылка молока и термос. Остальное было аккуратно прикрыто вышитым полотенцем.
— Ну что вы, госпожа Инессе, тут еды на два дня, куда нам столько! И сколько я вам…— Дмитрий достал бумажник.
— Ничего! Ничего не надо. — Инессе вздохнула, присела к столу, развязала платок. Волосы у нее были серебристо-седые. — Вот я расскажу вам… Дети не знают, они позже родились, а я помню, ведь я старая уже, а тогда девчонкой была. Вот и первые мои воспоминания детские, как мы тут под немцами жили. Тогда еще в старом доме. Они нас в баню выгнали, сами дом заняли. Все отобрали. Хорошо не перестреляли. Отец в лес ушел, к партизанам. И мы все боялись, узнают — тогда беда, или расстреляют, или сожгут. Лютовали они… — Инессе помолчала, Дмитрий не перебивал, Алеся замерла и смотрела не на хозяйку, а почему-то в окно. Как будто и не слушала. Инессе продолжала: — Партизаны и русские были, и польские. Это теперь делить начали наши-ваши, а тогда одно было — от немцев спастись, выжить. Они нас гоняли укрепления рыть. За Вильнюс пять дней бились, все взорвать хотели. И в последние дни, как отступать, они нас собрали, заперли в барак, чтобы куда-то везти. Там мы и ночевали все. Стоя, места сесть не было. Утром погнали, мать меня на руках несла. А русские тут и отбили нас. Мама солдата обнимала, а я-то на руках. И щека у него колючая была — небритый. Поцеловал меня, сказал “Живи, девочка, мы вас в обиду не дадим…” Так все было. Я это помню, — повторила она, глядя Соколову в глаза, — никогда не забуду. Ну, поезжайте, если торопитесь, что я вас держу. Разболталась. По детям скучаю... да...
Инессе с тревогой посмотрела на Алесю. Как та окаменела лицом. И глаза такие, как будто видят, что другим не видно.
— Беженка она, — тихо пояснил Соколов.
— Господи, а я-то... — Инессе прикрыла губы платком.
— Надо ехать. — Дмитрий встал, а Леся все сидела. Потом зарыдала.
Соколов сокрушенно развел руками.
— Ну вот, опять начинается... Алеся Григорьевна!
— Ничего, ничего… я сейчас, извините, — всхлипывала она.
— Бедная! — Инессе подошла к Алесе, обняла. Дмитрий услышал, как она тихо приговаривает: — Не плачь, не плачь… не одна же. А он, смотри, какой хороший… С ним-то чего бояться? Езжай себе в Австрию. А на обратном пути обязательно ко мне, я ждать буду.
— Заедем, непременно заедем, госпожа Инессе, — пообещал Соколов, взял корзину и потянул Алесю за руку из-за стола. — Пора нам, Алеся Григорьевна, останавливаться уже нигде не будем, провианта на два дня. Теперь прямиком до Польши.
Леся всхлипывала и кивала. Шла за ним.
Пес на них не залаял. Даже вильнул хвостом.
— Верно, Вальдис, хорошие люди, нельзя лаять. — Инессе открыла ворота, вышла на дорогу и долго махала вслед машине. Дмитрий видел женщину в зеркало, пока не свернул с проселка. Он заметил, как она подняла руку, благословляя их на счастливый путь. Мысленно поблагодарил и попросил прощения у Инессе, а может, и у Бога, за свой польский и за дурные мысли о ней.
Автор приостановил выкладку новых эпизодов