Кристофер обхватил голову руками.
— Нужно хотя бы попытаться, как ты не понимаешь? — пробормотал он сквозь ладони. — Кто знает, что они сделают, если ты останешься здесь? Мы же уже обсуждали!
— Мы не можем тебя заставить, — голос отца Кристофера был спокоен и рассудителен. — Но если ты останешься, подвергнешь себя неоправданной опасности. Мы будем защищать тебя, насколько сможем, но ненависть нацистов к евреям — это нечто невообразимое. Они винят евреев во всем. Не уверен, что мы сможем тебя уберечь.
— Ребекка, садись на паром и уезжай с острова. Я рассказывал тебе, что писали в газетах, когда я был в Германии. Как же тебя убедить?
— Прекрати со мной спорить. Я не покину этот остров без тебя, — отрезала она и ушла.
Немецкие бомбардировщики прилетели в пятницу днем, 28 июня 1940-го. Десятки людей, дожидавшихся в гавани эвакуации, были убиты. Некоторых Кристофер знал лично: миссис Ширер и ее сына Нормана всего пятнадцати лет; Джона Барроу, который служил в Великую войну; и старого Тома Фроста из Сент-Сейвьера. На следующий день прибыл британский флот забирать оставшихся беженцев.
Кристофер не видел Ребекку с тех пор, как они поругались в доме его отца днем ранее. В утро эвакуации он пришел к ней домой, ожидая новой ссоры, но не нашел ее. На полу лежали два чемодана, полностью собранные, подготовленные к отъезду. Он испытал незнакомое ему прежде чувство, какое-то ложное удовлетворение. Горькое облегчение.
Корабли ждали в гавани и снаружи, беспорядочно покачивались на воде, словно листья в пруду, дожидаясь растущую толпу на берегу. Там были тысячи людей, целые семьи дожидались возле каменного мола своей очереди протиснуться на маленькие гребные шлюпки, которые отвезут их к большим судам, стоящим на якоре поодаль. Некоторые не уезжали. В толпе возникали конфликты. Детей силой заталкивали в лодки, они спрыгивали в воду и плыли к родителям, которые пытались изображать гнев и вытирали их насухо под летним солнцем.
Евреи уезжали. Отец Кристофера обнял друга Альберта Гольда, покидающего остров с семьей. Уезжали все: Фогели, Леви, Кляйны. Миссис Кассин пришла одна. Она с трудом тащила чемодан, направляясь к очереди ожидавших лодку людей. Ей помог какой-то молодой человек. Она залезла в лодку и села, никому ничего не сказав. И ни разу не оглянулась.
Кристофер прождал несколько часов. Остров покидали тысячи людей. Но многие тысячи решили остаться. Ребекки по-прежнему нигде не было. Толпа в гавани постепенно поредела. Они с отцом стояли и ждали. Большинство людей слишком боялись новой бомбардировки, чтобы рисковать, провожая соседей на материк. Пришла семья Тома, его родители и младшие сестры. Кристофер с отцом быстро попрощались с ними, уступив очередь Тому и Александре. Том держался стоически, сжимая руку плачущей матери. Потом обнял ее и сестер. Отец пожал ему руку, и вся семья уехала. С Томом осталась только Александра.
Ребекка так и не пришла. Когда ушли последние корабли, она была в квартире. Он распахнул дверь — она сидела на диване и делала вид, что читает. Чемоданы по-прежнему лежали перед ней на ковре, нетронутые с утра. Кристофер ничего не сказал, просто закрыл за собой дверь. Диван скрипнул, когда он опустился рядом с ней, обнял ее и прижал к груди.
— Ты правда сумасшедшая, — прошептал он.
— Я люблю, — прошептала она в ответ, и несколько минут они просидели молча.
На следующий день пришло два дивизиона немецких солдат, и началась пятилетняя оккупация Джерси.
Глава 14
Ребекка сжимала руку Кристофера, они стояли и смотрели, как мимо маршируют колонны солдат. Толпа людей, заполонившая обе стороны улицы, не издавала ни звука. Были слышны лишь строевые песни.
— Что они поют? Какие слова? — спросила Ребекка.
— Они поют «Вперед, к бою».
— На нас пялятся люди.
— Не глупи.
— У этих людей должны быть заботы поважнее, чем переживать из-за того, что тебе случилось родиться немцем, — сказала она.
Они постояли еще минут пять, а потом ушли.
Две недели спустя возле дома отца Кристофера остановилась машина.
— Ребекка, иди наверх и закрой за собой дверь спальни. Не спускайся, пока они не уедут, — сказал отец Кристофера.
— Похоже, мы выбрали не лучший день для визита, — сказала она, поднимаясь по лестнице.