Писать отцу письмо времени не было. Следующий звонок будет рискованнее, но что они теперь могут ему сделать? Казнить? Поездка на Восточный фронт — практически то же самое. Он снова поднял трубку и обратился к лагерному оператору, объяснив, что дело срочное: у него умирает отец. Лгать стало так легко. Оператор соединил, пошли гудки. Трубку взял кузен Харальд. Удивление смешалось в его голосе с искренней любовью. Кристофер как можно вежливее попросил его подозвать отца. Он слышал на заднем плане эхо и знал, что политический департамент прослушивает разговор.
— Не на работе сегодня? — спросил Кристофер, когда подошел отец.
— Нет, я очень занят организацией наших совместных планов.
— Как здоровье, отец?
— Так же. Держусь.
— Я звоню насчет наших планов. Обстоятельства изменились. Мне представилась прекрасная возможность послужить рейху прямо на Восточном фронте… Скорее всего, меня отправят туда на следующей неделе.
— Значит, планы отменяются?
— Нет, но придется перенести их на эту пятницу.
— Пятницу? Но сегодня вторник.
— Да, я знаю. Но иначе никак не получается. Ты сможешь?
— Ну, видимо, мне придется постараться, верно?
— Да. Все, как мы планировали, но в эту пятницу.
— Понял. Береги себя, сын, мы все время о тебе думаем.
— Удачи, отец. — Он повесил трубку.
Передача будет нелегкой, во всех смыслах. Должен быть какой-то способ остановить это безумие. Если он не сможет защищать женщин в «Канаде»… Нужно столько всего сделать. Сегодня придет три поезда, а он еще не закончил вчерашнюю работу. Кристофер встал и открыл дверь в основное помещение. Брайтнер и Флик сидели на местах.
— Герр Брайтнер, можно вас на минуту?
Брайтнер поднял голову. Его бледная кожа была еще серее, чем обычно. Он встал и зашел в кабинет.
— Садитесь, Вольфганг. Мы с вами так толком и не познакомились, не так ли?
— Что вы имеете в виду, герр оберштурмфюрер?
— Не познакомились лично. Вы никогда не приходите поиграть с нами в карты после отбоя. Куда вы идете? Что делаете?
Брайтнер взял со стола ручку и принялся перекладывать ее из одной руки в другую.
— Я живу в другой части лагеря, довольно далеко от вас.
— Довольно далеко, да, пожалуй. — Мелкие черты лица Брайтнера исказила гримаса. Кристофер наслаждался происходящим. — Брайтнер, вам нравится здесь работать?
— Да.
— Но не особенно, верно? Вы чувствуете, что могли бы быть счастливее, оказавшись ближе к активным действиям? Я пытаюсь сказать — возможно, вам будет лучше на фронте, с остальными нашими храбрецами? Наше ремесло — не для каждого. И, возможно, не для вас.
— Почему вы думаете, что я не подхожу?
— Я этого не говорил. Просто вы — не самый лучший бухгалтер, и я вынужден буду представить об этом отчет лагеркомманданту. Слишком много ошибок, слишком много халтуры, Вольфганг. Уверен, вы меня поняли.
— Ну, это ваше мнение. Никто здесь не работает усерднее меня. Возможно, я не политик, как… некоторые, но я много тружусь.
— Да, но иногда работа — нечто большее, чем просто времяпрепровождение. В нашем деле требуются умение и прилежность. Я только что встречался с рапортфюрером Фридрихом. Его мнение совпадает с моим, и, к сожалению, мы приняли решение относительно вашего будущего. — Кристофер сдерживал обличительный тон, хотя внутри все бурлило.
— Это правда? Так сказал герр Фридрих?
— Вы знаете что-то, чего не знаю я, Вольфганг?
— Нет, разумеется, нет.
— На этом все, Брайтнер, — сказал Кристофер, и Брайтнер ушел.
Он должен сорвать заговор против себя до утра пятницы. Но как? Пьер Кассин? Он работал в четвертом крематории с другими мужчинами, сбривал с трупов волосы — из них потом делали ткань и матрасы. Чем он мог помочь? Даже если Кристоферу удастся убедить его или другого заключенного убить Фридриха и они смогут это сделать, последствия будут ужасающие. Нужно найти другое решение.
Глава 38
Под утро в пятницу ему снилась Ребекка — или это была Анка? Они были вместе, словно струи одной реки, смешиваясь воедино в его голове. Они были с ним, пока он одевался, брился, собирался на улицу. Лам пошевелился во сне, приоткрыл один глаз, глянул на Кристофера и снова заснул. Пока с Ламом ничего нельзя сделать, но и его время придет. Однажды эта война закончится, и власть таких, как Лам, будет разрушена. И все это закончится, все. И кто узнает, что он, Кристофер Зелер, чем-то отличался от Лама и остальных? Кто узнает, что он пытался здесь сделать? Он достал из кармана рисунок Анки, с глубокими вмятинами на тонкой белой бумаге. Снова посмотрел на лимонное солнце над прямоугольным домиком и на трех коричневых коров в поле. Возможно, она нарисовала свой дом, а может, и нет. Он уже никогда не узнает. Кристофер жалел, что не смог сделать фотографию Ребекки, сохранить ее красоту. Вместо этого он смотрел в зеркало и видел ее в собственных глазах.