Он сложный, да.
И любить его будет сложно.
И признать себе в том, что мне хочется этого, тоже сложно.
Но ведь… хочется.
Мы устраиваем небольшой привал и завтракаем. Мне кажется, никогда я не ела таких вкусных бутербродов с бужениной и мясом, и никогда не пила такого вкусного чая, как из термоса из нержавейки, который взял Кирилл.
Мне хочется смеяться, хочется слушать его, его голос и смех. Видеть его улыбку.
— Смотри, — говорит Кирилл, прищурившись и замерев. — Там, в роще.
Чуть дальше от нашего привала я замечаю шевеление в кустах. Осторожно беру арбалет и прицеливаюсь, как и учил Вяземский. Плавно выдыхаю, выравниваю грудную клетку и отпускаю стрелу.
Мимо.
— Чёрт, — морщусь недовольно.
— Мазила.
— Что? — резко развернувшись, сердито смотрю на Кирилла, а потом пинаю его кулаком в плечо.
Но даже не успеваю убрать руку, как он перехватывает моё запястье и тянет меня на себя, вынуждая запалиться ему прямо на грудь.
Наши губы встречаются. Первое касание — столкновение, а второе внезапно такое нежное, что у меня по позвоночнику бегут мурашки.
За лёгкими прикосновениями идут в ход языки. Они сплетаются, сражаясь за первенство, но я проигрывают, когда ладонь Кирилла сжимает мою грудь. Выдыхаю резко, запрокинув голову и позволяя настойчивым горячим губам коснуться нежной кожи шеи.
Жар начинает охватывать всё тело. На улице поздняя осень, а мне хочется содрать с себя всю одежду, чтобы унять этот жар. Хочется снова ощутить руки Кирилла на моём теле.
Сам виноват, что разбудил его… Оно теперь и меня саму удивляет ненасытностью и желанием.
Рядом слышится тихий треск. Я приоткрываю глаза и тут же вцепляюсь Кириллу в плечи.
— Что случилось? — он не останавливается, продолжая ласкать языком чувствительное место у меня за ухом.
— На нас смотрят, — выдаю сдавленно, кивая на кусты чуть дальше, за которыми притаился молодой олень.
— Ну и пусть, — Вяземский не отвлекается, пробираясь ладонью под мою куртку.
Но я так не могу. Большие внимательные глаза смотрят так, будто осуждают нас за то, чем мы собрались тут заниматься.
После моего недолгого сопротивления, Кирилл сдаётся. Нехотя оторвавшись от меня, он поднимается с настила и протягивает руку мне, потом сворачивает наш коврик, подхватывает рюкзак и кивает идти дальше.
— Найдём другое место, где я смогу тебя хорошенько оттрахать, Валькирия, раз уж ты оленей стесняешься.
Какое-то время мы ещё гуляем по лесу. Связь тут слабая, но всё же сообщения пробиваются. Майя пишет, что Германа завтра должны выписать.
— Хреново, что он вообще в этот замес попал, он не имеет ко всему этому отношения, — говорит Кирилл, сводя брови, его взгляд становится тяжёлым.
— А то, что случилось в клубе, как-то связано с этими ублюдками, что хотели навредить Рифме?
— Связано, — лицо Вяземского мрачнеет, в глазах появляется опасный отблеск. — И они заплатят. И за то, что с тобой случилось тоже, Анжелика. Я ведь едва тебя не потерял.
Его слова пробивают прямо в грудь, и я не нахожусь, что ответить. Только моргаю несколько раз, замечая, как в носу начинает щипать.
— Как ты вообще нашёл нас? — спрашиваю негромко. — Здание было небольшим, но ты довольно быстро добрался. Амина сказала сегодня утром.
Она действительно это сказала мне, когда мы встретились в коридоре. Что хорошо, что Кирилл нашёл нас так быстро, спасатели сомневались, что нам с Рифмой хватит воздуха — так рассказал ей Пётр.
Кирилл как-то долго молчит в ответ, и это кажется мне странным. В какую-то секунду я даже думаю, что он словно избегает моего взгляда. Но потом он поворачивается и говорит:
— У тебя в плече стоял маячок.
Я замираю. Останавливаюсь. Хлопаю пару раз глазами, пытаясь точно понять, не ослышалась ли.
— Что, прости?
— Вчера в больнице его убрали.
У меня в голове начинает звенеть. Уши закладывает, а сердце в груди разгоняется. В горле появляется неприятная горечь, словно желчь поднялась.
— Ты… ты совсем уже очумел, Кирилл? — мой голос дрожит, а горло сдавливает. — Ты… ты вживил мне маячок? Как животному?