Он поворачивается ко мне, тоже останавливаясь, складывает руки на груди.
— Слушай, Валькирия, не кипятись, — смотрит в упор, а я не выдерживаю и делаю шаг назад, от него, потому что чувствую, как земля между нами начинает трещать, расползаясь и постепенно, с каждым его словом превращаясь в пропасть. — Сначала я подумал, что так тебя будет легче отследить, ты ведь постоянно пыталась сбежать. Ты стала свидетельницей одной важной информации, и я хотел убедиться, что всегда, если что, смогу тебя найти.
— Найти для чего? — у меня начинают неметь губы. — Чтобы закрыть рот? Чтобы…
— Ты хочешь, чтобы я сказал это вслух?
— Да, уж попробуй.
Я вижу, как на его побледневшем лице выступают желваки, как напрягается подбородок. Вяземский поджимает губы, а я чувствую по ним такую внезапную тоску, ведь я только каких-то десять минут назад их целовала. Тоску — потому что уже знаю, что…
— Лика, ты узнала то, чего не должна была. Мне пришлось принять меры. Но это всё прошло, тебе ничего не угрожает.
Вот как… Прошло, говоришь.
— Когда ты подсадил маячок? — задаю вопрос, но тут же сама на него отвечаю, догадавшись. — Это сделал Вэл.
Кирилл кивает.
Мать же твою… А мне ещё и непонятно было, почему плечо так саднит…
— А потом? Почему потом не вытащил? — Внутри начинаю вся дрожать и вибрировать от злости и разочарования, перетекающих в глухую ярость.
— Я… — на мгновение мне даже кажется, что Вяземский теряется. Но это только кажется, ведь такие ублюдки всегда на все сто уверены в себе. — Пока мы искали Варю, я видел, что стало с Игнатом, — его голос звучит неожиданно глухо. — И у отца были проблемы с одной из группировок, там совсем отбитый глава, и… я вдруг представил, что они вот так… и тебя. Тогда я смогу найти тебя быстро.
— Ты больной, — я прикрываю глаза, пытаясь немного успокоить бурлящий внутри коктейль. — На всю твою ебучую голову.
— Лика, — он делает ко мне шаг, длинные пальцы смыкаются на моём локте, но я тут же выдёргиваю руку и отступаю, ощущая, как внутренности обжигает ядовитым гневом и обидой.
— Не прикасайся ко мне, — шиплю сквозь зубы. — Не смей, Кирилл! Я не часть твоей коллекции, слышишь?
— Какой нахер коллекции?
— А такой. Думаешь, это не видно? Амина мне рассказала, как ты собираешь необычные вещички. Редкие книги, старое оружие, рысь вместо домашней кошки… И деревенская дикарка в постели, да?
— Дура! — он снова шагает ко мне, но я выставляю ладонь, и Вяземский неожиданно замирает. Мышцы под курткой буграми идут, но он застывает как вкопанный.
В кармане у меня начинает вибрировать смартфон. Не отрывая гневного взгляда от почти растерянного Вяземского, я достаю и отвечаю на звонок своей университетской старосте.
— Анжелика, привет, — говорит она. — Мне жаль тебе сообщать, но ты в списках на отчисление. Списки уже у декана, так что…
— Как?! — выдыхаю ошарашенно, ощущая, как внутри всё проваливается будто в тёмную дыру. — В смысле?
— Психологиня поставила неуд. Ты должна была сдать работу на прошлой неделе, но она ждала и так долго. Сказала, вчера был последний шанс. Зачётная неделя закрыта.
— Но…
— Ты можешь, конечно, попытаться что-то решить, но… сама знаешь, что бюджетных мест только три в группе. Говорят, на твоё теперь могут перевести Макарина.
Это же… племянник психологини!
Ах ты дрянь!
Нашла самое слабое звено и решила выдавить… На других двух детишки богатых родителей — сын замкафедры и директора сети детских магазинов.
— Но есть и хорошая новость — ты можешь восстановиться. По контракту.
Да! Конечно! Двести пятьдесят тысяч рублей за семестр, не считая проживания и питания! В Москве!
Да откуда у меня такие деньги…
— Ладно, Лик, я побежала. Пока.
Я отключаю звонок и убираю телефон снова в карман, ощущая, как в висках начинает сдавливать. Во рту становится сухо.
— Что случилось? — негромко спрашивает Кирилл, прищуриваясь.
— Ты случился. — Я понимаю на него глаза, и перед ними всё плывёт от наполняющей меня ярости. Она звенит уже не только в ушах, но и в груди, заставляя сердце биться гулко и почти больно. — Ты, Вяземский. Меня отчислили из универа — по твоей вине. Если бы не ты, я бы дальше себе работала и училась.