Сдаю куртку в гардероб и бегу на пару. Первой — экономическая теория. Нудная, тягучая, как холодная каша в детском саду, но я старательно конспектирую абсолютно всё.
Вторая пара — практика. Я всё ещё ощущаю странный груз под сердцем, но загружаю себя задачами по максимуму. Пишу, считаю, отвечаю, чтобы только не думать и не представлять, что меня может ожидать, и что этот ублюдок Вяземский придумает.
К обеду в животе уже неприятно сосёт — я с утра толком не ела. Не было ничего в общаге. Даже чая. Его и мои сушки доедают где-то на стройке бродячие псы. А я с утра доела упаковку своих тыквенных семечек и последнего желейного червя из пачки, с которой вчера приходил Даня.
Денег осталось в обрез, зарплату свою я вчера сестре перевела, им с Павлушей деньги сейчас очень нужны. Поэтому шиковать в столовке не вариант.
Покупаю себе самый дешёвый комплекс: котлету с пюре и компот из вишни, который подозрительно отдаёт хлоркой.
Занимаю столик у окна, как всегда. Ко мне через пару минут подсаживаются Стасик и Даня. Оба с подносами.
— Живая, Сотникова? — хмыкает Даня, ставя свой поднос рядом, а потом перекладывает на мой поднос одни небольшой кекс в прозрачной упаковке, оставляя себе одни. Я не выпендриваюсь и беру, благодарно кивнув.
— Относительно, — бурчу я, тыкая вилкой в котлету. — А ты как?
Он пожимает плечами и садится. Стас тоже устраивается напротив, достаёт бутерброд с подозрительного вида колбасой и начинает его методично жевать.
— Привет. Можно? — слышу знакомый голос.
Обернувшись, вижу Майю. Она смущённо глядит на меня, переминаясь с ноги на ногу.
— Конечно, — вскидываю брови. — Садись к нам. Майя, знакомься, это Даня и Стас.
Парни кивают ей в знак приветствия, Майя слабо улыбается, садится рядом.
Мы едим молча. Перевариваем и еду, и какие-то свои мысли. Потом перекидываемся парой фраз — ни о чём, но тепло. Майя оттаивает понемногу, даже смеётся на какую-то дурацкую шутку Дани.
И вдруг...
Шум в столовке глохнет, словно кто-то нажал на кнопку "выключить". Я вздрагиваю, кожей ощущая надвигающиеся проблемы. Поворачиваю голову — и сразу понимаю, почему.
Вяземский.
И его стая позорных волков.
Они появляются у входа так, будто им вообще принадлежит весь этот мир. И столовая в том числе, хотя тут их нечасто можно увидеть.
Широкие плечи, чёрные куртки, уверенные, расслабленные движения. Самоуверенность так и сочится с каждого.
Я боковым зрением замечаю, как напрягается Майя. Её руки начинают дрожать так сильно, что чай в кружке колышется.
И это было бы ещё ничего, но Герман — один из тех ублюдков, что были в баре, который порвал на Майе блузку — замечает нас.
Точнее, её.
Он ухмыляется и резко меняет траекторию, направляясь в нашу сторону. Подходит к нашему столику. Нагло. Медленно.
Герман встаёт за спиной у Майи, опирается руками о стол с двух сторон, нависая над ней, как огромная тень.
— Привет, красавица, — тянет вкрадчиво, скаля зубы. — А я всё никак забыть тебя не мог. Врезался твой запах в память, представляешь?
И медленно тянет носом у её шеи.
Майя каменеет. Она даже не дышит, кажется.
Я чувствую, как кровь начинает стучать в висках. Я кидаю вилку на тарелку с таким звоном, что Стасик вздрагивает.
— Отвали от неё, придурок, — рявкаю.
Герман медленно отводит взгляд на меня. Прищуривается.
— Бессмертная? — шипит гадко. А потом присвистывает, вскинув брови. — Кир! — окликает он, не отрывая от меня глаз. — Это не твоя собачонка тут совсем распоясалась?
И тогда Вяземский поворачивается. В его глазах, к моему ужасу, вспыхивает интерес. Он кивает остальным, и они подходят и садятся за наш столик. Без приглашения. Без вопросов.
Вяземский с видом полного собственника этого мира устраивается на краю скамьи, прямо напротив меня. Его взгляд скользит по мне лениво, как будто рассматривает вещь на витрине.
Герман плюхается рядом с Майей. Она вжимается в стену, сжав плечи, словно хочет провалиться сквозь неё.