Кто-то из их компании — кажется, Ренат — выхватывает с подноса Стасика булочку и откусывает от неё, ухмыляясь.
— Невкусная, — комментирует, кидая булочку обратно.
Я сжимаю кулаки под столом. Ногти впиваются в ладони. Горло перехватывает ярость. Долбанные ублюдки, ну что же вам нужно?
Вяземский, заметив это, ухмыляется краем губ.
— Расслабься, убогая, — лениво говорит он. — Если будешь себя хорошо вести, может, тебя даже никто не обидит и ты сможешь даже доесть свой убогий обед.
Я чувствую, как лицо заливает жаром. Мне хочется схватить вилку и воткнуть этому козлу прямо в глаз.
Наверное, это желание настолько явно, что написано у меня на лице, потому что Вяземский опускает взгляд на вилку, лежащую передо мной, а потом снова смотрит мне в глаза.
— Даже не думай. Посидим все тут, пообедаем. Ты же не против?
Я сжимаю зубы и сглатываю, ничего не отвечаю, потому что ответ мой ему не нужен. К тому же он и сам за меня продолжает.
— Конечно, ты не против. Ты ведь не хочешь, чтобы мы прихватили с собой твою подружку? Она, кажется, приглянулась Герману.
10
— И что ему нужно было? — хмурюсь. Внутри всё опускается от рыданий сестры. На фоне хнычет Павлуша, и от этого ещё хуже. — Денег хотел?
— Да, — всхлипывает. — Стучал в окна в два часа ночи. Я так испугалась, Лик.
— Открыла ему?
— А что мне было делать? — голос Леры глохнет, прерывается. — Он так просил, уходить не хотел. Павлик плачет, перед соседями стыдно.
Блин, Лера…
Я зажмуриваюсь, но молчу. Сжимаю телефон в руке до дрожи.
— Ты же знаешь, что они просто пропьют их, Лер.
— Знаю! Но я не смогла отказать. Папа говорил, что они с мамой не ели уже два дня.
— Лера… — качаю головой, хоть сестра и не видит. — Ну врёт же, сама знаешь. У них огород есть, картошка была, капуста, не выдумывай. На бутылку им не хватает, вот что.
В горле поднимается горечь. Я уже давно не плачу по поводу родителей — слёз нет. Плакала, когда ребёнком была, и то недолго, года три. А потом поняла, что слезами делу не поможешь.
— Сколько денег осталось? — медленно выдохнув, спрашиваю у сестры.
— Четыре тысячи. Две папе отдала.
Твою ж… Это только на смесь Павлуше и то, даже на месяц не хватит. А с работой у меня сейчас полный швах.
— Лер, я постараюсь найти деньги. Ты только больше не давай папе ничего.
Откладываю телефон и сжимаю виски пальцами. Мы в полной заднице. Ну откуда в моей жизни столько дерьма?
Вот поэтому ничто не заставит меня бросить учёбу. Я не буду всю жизнь жить вот так. Не хочу! Мне нужен этот университет, это образование, этот диплом и этот шанс!
Да, конечно, многие говорят, что диплом ещё ничего не решает и сам по себе ничего не даёт. Но когда ты девочка из забитого села, без связей и знакомств, то диплом — это уже хоть что-то.
Хватаюсь за телефон, намереваясь посмотреть в группе микрорайона, может, кто-то предлагает мелкую работу по дому или няней на выходные, когда он вздрагивает в руке. Номер Павла Дмитриевича.
— Лика, привет, — говорит сразу без предисловий, когда беру трубку. — Бар снова открывается. Я понимаю, что ты в тот раз испугалась, но мне некогда искать новых официанток, тем более Наташа всё же уволилась. Очень надо.
Я на секунду закрываю глаза. В груди переворачивается всё при воспоминании о том вечере. Но деньги мне нужны. Срочно. У меня нет вариантов.
— Плачу на десять процентов больше.
— Пятнадцать, — выдаю на выдохе, молясь, чтобы Дмитрич меня не послал сейчас. — И деньги в конце смены.
— Хорошо, — отвечает довольно спокойно.
Собираюсь быстро. Чистая футболка, чёрные джинсы, привычный “дракончик” на голове.
Перед уходом звоню Майе.
— Эй, как ты? — спрашиваю, натягивая кроссовки и придерживая смартфон ухом.
— Да... Вроде нормально, да. Только завтра в универ... страшно. Вдруг они опять...
Я зажмуриваюсь. Эти сволочи сегодня хорошо нам всем нервы потрепали. Не знаю, что у них там случилось, но Вяземскому позвонили, он коротко ответил, и их потом будто сдуло. Однако Майе и этого хватило. Этот ублюдок Герман на неё явно глаз положил.