— Предпочтёшь убираться в моей комнате голой? — саркастично выгибает бровь. — Не могу сказать, что против. Не то чтобы экзотика, но в принципе…
Какой же ты мудачный мудак, Вяземский.
Это насколько нужно быть избалованным и не бояться ничего, чтобы вот так вести себя с другими людьми.
— Хорошо! — не выдерживаю этот наглый взгляд, от которого начинает гореть лицо. — Но одежду мою верни!
— Будешь мне условия ставить, убогая?
Козлина.
От обидного прозвища, которым ему вздумалось меня звать, внутри начинает неприятно пульсировать.
Ну какая же он сволочь.
Разрываю зрительный контакт и делаю шаг к кровати, чтобы забрать чёртову форму. Приходится сильно постараться, чтобы удержаться и не выстрелить ему средний палец к носу. Очень хочется, но палец сохранить ещё больше хочется.
Делаю шаг в сторону ванной, но слышу холодный голос.
— Переоденься здесь, — бросает он, снова опускаясь в кресло и снова закидывая ногу на ногу.
Я замираю, уставившись на него.
Совсем уже очумел?
— Что?
— Ты глухая или прикидываешься? — чуть склоняет голову, будто наблюдает за экспериментом. Запустил крыску в колесо и сидит со своей кошкой наблюдает, когда же крыса сдохнет от усталости. — Переодевайся. Мне же нужно убедиться, что форма подошла. Я забочусь о тебе, существо.
Я давлю в себе матерное слово. Сложно. Настолько сложно, что кажется, меня сожжёт изнутри, если я не выплюну всю эту ненависть.
Спорить бесполезно. Ублюдка это только раззадорит.
— Отвернись, — выдавливаю, голос вот-вот захрипит или сорвётся.
— Нет, — спокойно. Так, будто говорит "доброе утро".
Внутри всё опускается. Как будто что-то ломается. Становится очень холодно. И даже не потому, что вода после душа ещё не до конца испарилась с кожи. Просто…
Это уже не просто унижение. Это игра.
Он меня проверяет.
Прогибает.
Смотрит, сколько ещё я выдержу.
Иначе как ещё это объяснить?
— Ты получаешь от этого кайф, да? — спрашиваю хрипло. Голос таки садится.
Вяземский усмехается. Его взгляд снова лениво скользит по моим ногам, по полотенцу, по обнажённым плечам.
— Ты даже не представляешь, насколько.
У меня трясутся пальцы, когда я делаю шаг в сторону гардеробной — мне просто плевать, где он сидит, я просто не позволю себе переодеться перед ним. Но…
— Ещё шаг — и Рита поможет тебе определиться, где переодеться, — голос холодный, без эмоций. — Она быстро реагирует, поверь.
Я замираю. Рысь, как по команде, приподнимает голову, ухом дёргает. И будто в подтверждение — издаёт низкий гортанный звук, что-то между рыканием и предостережением.
Всё. Предел.
У меня в глазах начинает темнеть. Горло сжимается.
— Прекрасно, — выдыхаю.
Делать нечего.
Я хватаю форменное платье и отворачиваюсь. Натягиваю поверх полотенца, не раздеваясь полностью. Просто стараюсь сделать это максимально закрыто, быстро, без взглядов. Как на уроках физры в нашей деревенской школе, когда раздевалки были сломаны, и мы прикрывались куртками.
Когда натягиваю передник и наконец оборачиваюсь, Вяземский снова сидит с тем же лицом. Только взгляд немного другой.
В нём... досада?
— Подходит, — кивает он. — А теперь идёшь на кухню. Там тебе укажут, что делать после того, как позавтракаешь. Но сначала подойди сюда.
Да что ему ещё надо-то?
Я сжимаю зубы и, не вступая в спор, делаю несколько уверенных шагов к сраному королю мира. Однако насторожёный взгляд дикой кошки заставляет остановиться в паре метров.
— Ближе. И дай руку.
— Это ещё зачем?
— Быстрее.
Он не повышает голос, но нетерпимость ощущается.
Если не дам, сам возьмёт? Только ещё и сломает в паре мест.
Делаю ещё шаг и протягиваю руку, ощущая, на напрягается спина, а сердце в груди замирает от страха.