Смяв фантик, я засовываю его обратно в карман и решаю немного отдохнуть. Ночью совсем не выспалась на таком нервяке. Вяземский ведь всё равно, судя по всему, не скоро явится.
Прикрываю глаза и меня просто... выключает.
Я даже не помню, как засыпаю. Просто подтягиваю ноги, обнимаю их, прикрываю глаза.
20
Я подлетаю и валюсь с кресла на пол, когда мне в мозг врывается тяжеленный гитарный риф. Больно бьюсь локтем о край стола, и только с третьей попытки мне удается сорвать с головы наушники.
— Ты адекватный вообще?!! — тру уши, на всякий случай проверяя, не лопнули ли у меня барабанные перепонки и не пошла ли кровь.
Кажется, я нафиг оглохла! Надо же додуматься надеть на спящего человека наушники и врубить тяжеленный рок на полную!
Он реально псих!
— Ты какого хрена разлеглась, существо? — Вяземский стоит, сложив руки на груди, возвышается надо мной, как скала. — Я тебе платить за уютный сон в моём кресле должен?
— Я вообще-то… — осекаюсь, когда ещё сонный мозг цепляется за слово «платить».
В смысле? Он будет мне платить за работу? Или сон на коврике у ног хозяина и пайка — это и есть по его мнению оплата труда, за которую я по струнке должна стоять двадцать четыре на семь?
— Ты будешь мне платить? — переспрашиваю, поднимаясь с пола.
Он поднимает одну бровь, глядя с иронией, как будто я сморозила дикую тупость.
— А ты привыкла работать бесплатно, убогая? Так себе тактика.
— Эм… — блин! Нет-нет, я только за, чтобы мне платили, деньги мне очень нужны. Но я бы предпочла, конечно, работать не в доме мафиози и не спать на полу, как собака. — Нет. В смысле… Ну ты похитил меня, поэтому я подумала… Ну вроде как в рабстве, получается.
Вяземский закатывает глаза, будто дико устал от меня, и идёт к шкафу, на ходу стаскивая через голову толстовку.
— Конечно, ты у меня в рабстве, существо. Верно поняла, умница. Но трусы и носки же тебе нужно на что-то покупать и всякое такое. Так что на мелкие расходы будешь получать, если будешь хорошо работать. Тыщ двадцать в неделю с тебя хватит.
— Буду, — киваю быстро. От услышанной суммы сон как рукой сняло. Хм, а может всё не так плохо? Работать я умею, тут кормят, платят. Осталось утрясти самое важное. — Но только…
Так, надо сделать вдох-выдох и хотя бы попытаться договориться. Вяземский, конечно, полный мудак, но раз уж так всё сложилось, надо выбить для себя самые удобные условия.
Ну да, я меркантильная, что поделать. Когда всю жизнь живёшь впроголодь, то будешь такой.
И я решаю быть покладистой и послушной и даже назвать ублюдка по имени. Авось он нарцисс и растечётся лужицей, услышав заветные сочетания звуков.
— Только? — поворачивается и окидывает меня насмешливым взглядом, криво усмехнувшись. — Ты что, убогая, условия мне ставить тут собралась?
— Нет-нет, — спешно мотаю головой. — Просто… Слушай, Кирилл, мне ведь учиться надо, понимаешь? Если я буду работать на тебя, то буду пропускать университет и меня отчислят.
Затаиваю дыхание в ожидании ответа.
— И? — пожимает плечами равнодушно и бросает мне в руки свою толстовку.
— Ну… — пытаюсь говорить спокойно, чтобы в голосе звучала логика, а не паника. — Для меня это важно, понимаешь?
На автомате складываю его толстовку и кладу на стул. Жду ответа, затаив дыхание, пока Вяземский что-то ищет в шкафу. Кажется, ещё мгновение и моя новая тактика покладистой зверушки, виляющей хвостом, разлетится на кусочки и я снова начну орать на него матом.
— Меня мало волнует, что для тебя важно, существо, — мои глаза округляются, когда он расстёгивает штаны и сбрасывает их на пол.
— Ну пожалуйста, — сжимаю зубы до скрипа, сдерживая свою внутреннюю фурию. — Я буду работать на тебя очень старательно. И кошку твою будут холить и лелеять. Обещаю.
А потом я отворачиваюсь, потому что Вяземский преспокойно поддевает резинку своих трусов.
Чёрт. Он что совсем без берегов?
Слышу, как хлопает дверь ванной, а через мгновение раздаётся шуршание воды.
Вздохнув, я подбираю с пола его джинсы и тоже аккуратно складываю и вешаю на спинку стула.