Иду искать Вяземского. Дом у них огромный. Слишком. Просторный, белый, с глянцевыми полами и гулким эхом. Захожу в один зал — рояль, картины, книжные стеллажи. В другой — бильярд, мини-бар, какой-то кинотеатр, похоже. На стенах — чёрно-белые фото в рамках, странно абстрактные. Всё дорого.
Я начинаю нервничать. Уже почти семь тридцать. Я не просто не успею, я даже к концу пары в лучшем случае только до города доберусь. А ещё в общагу забежать нужно за конспектами.
Где он там шарится?
Прохожу мимо одной из стеклянных панорамных стен и замираю.
Он там. Снаружи. За стеклом. На заднем дворе, в тренировочной зоне.
Вяземский без футболки. В спортивных штанах. Качает корпус на турнике, мощные мышцы перекатываются под кожей, спина блестит от пота, волосы взъерошены. Татуировки словно живут на нём, будто созвездия и символы двигаются при каждом напряжении мышц.
Я зависаю. Честно. Просто стою и смотрю. Как будто заклинило. Он как картина, только не нарисованная, а вырезанная ножом. Страшная, сильная и... красивая. Бесит.
— Эй, — говорю, открывая стеклянную дверь. — Мне нужно в универ.
Он резко срывается с перекладины и поворачивается. Смотрит зло, поджав губы.
— Счёт сбила, убогая, — бросает, вытирая шею полотенцем.
— Сорри, но мне надо ехать. Я и так уже на первую пару не успеваю. Я всё сделала, что должна была. Кошка твоя спит довольная после выгула и мытья лап.
Он раздражён. Очень. Я это чувствую кожей буквально.
Вяземский молчит секунду, хмурится. Потом кидает в меня свою красную толстовку, снятую с перекладины турника.
— В прачку. Через девять минут у ворот.
— Девять? — повторяю, морщась. — Почему девять?
— Потому что я так сказал, — бросает и отворачивается, возвращаясь к турнику.
Вот же педант. У него, наверное, даже обед ровно в 13:13. А сон в 23.51.
Но я молча беру толстовку и бегу. В голове пульсирует: «Успей. Успей. Успей.»
Сдаю толстовку. Возвращаюсь. Хватаю рюкзак и спешу спуститься к воротам. И — о, чудо — охрана отходит в сторону, отворяя калитку.
За воротами стоит его машина. Мотор тихо гудит. Наверное, он тоже на учёбу собрался.
Я осматриваюсь. В какую сторону тут вообще город? Где остановка? Вправо или влево?
Аж подскакиваю на месте, когда неожиданно раздаётся сигнал. Оборачиваюсь и вижу, что Вяземский уже за рулём, и он весьма недоволен, но это привычное его выражение, похоже.
— Долго ждать, существо? — кривится. — На заднее. Быстро.
Оу!
Вау.
Но… я бы лучше на автобусе. Спасибо, с Вяземским я уже имела честь в машине ездить. И если бесконечные унижения я ещё могу попытаться проигнорировать, то страх за собственную жизнь, когда он давит педаль в пол как сумасшедший — ну такое себе.
— Считаю до трёх — и ты побежишь за машиной.
Да блин.
Время поджимает.
Делать нечего, я сжимаю зубы и ныряю на заднее сиденье тачки Вяземского.
22
Когда мы подъезжаем к универу, я начинаю нервничать заранее. Чем ближе к знакомым улицам, тем ощутимее внутри поднимается паника.
— Высади чуть раньше, — говорю, когда до поворота остаётся метров сто. — Мне надо в общагу. За конспектами и переодеться. Ну и… — мну подол кофты между пальцами, — ну и не хочу, чтобы кто-то видел.
Кирилл молча жмёт на поворотник и останавливается у проулка возле второго корпуса.
— Выплёвывайся живее, существо.
Он бы был не он, если бы не оскорбил и не унизил.
Но чёрт с ним. Открываю дверь и вылезаю из машины. Ещё не успеваю вынуть вторую ногу, как он уже газует. Придурок.
— В три часа чтобы тут как штык была. Усекла?
Так точно, хер майор. Или как там было в той юмористической передаче, которую смотрела бабушка, когда я была малая?
Вяземский стартует, а я выскакиваю на тротуар, как на свободу и, пригнув голову, быстро уношу ноги.
В общаге как всегда пахнет чем-то кислым и немного затхлым. В соседней секции орёт музыка, с кухни на четвёртом этаже несёт сожжённым чем-то. Так сразу и не определить, то ли яичницу кто-то спалил, то ли макароны из кастрюли сбежали.